Глава 4. Прошлое

Вернуться к — Глава 3. Предательство / Перейти к — Глава 5. Встреча

Прошло несколько месяцев с тех пор, как Хевдинг передал Оснану Ховн. Остальные северяне сражались, но правители без поддержки Хевдинга и отряда Фрея понимали, что они могут или погибнуть всем родом в бою, или сдаться на мир. Фрей постоянно пребывал в раздражении. Сердце рвалось к остальным воинам, помогать и побеждать. Но он был наследником дома Хевдинга. Для того, чтобы продолжить воевать, Фрею нужно было стать повстанцем, объявить Хевдинга предателем и вести викингов за собой. Он несколько раз думал так и поступить. Убить отца жены, притащить его голову на вечерище и продолжить войну, пока чужаки не покинут Айсланд. Но он не сделал ничего из этого. Была причина. Гораздо более важная. Он победит иначе. И сможет посмотреть после смерти Тору в глаза, не пряча взгляда.

Еще несколько месяцев длился обмен жителями, конунги отправляли своих родственников, сыновей в Либию, и другие страны Оснанской империи. Оснан жил сейчас в Либии, поэтому негласно, все стремились туда. Шейхи и просто подданные султана ехали в северные земли, осматривать новые владения.

Это была безоговорочная победа, северяне, несмотря на мирный договор, были подчиненными султанов и шейхов, их родовитость не имела ценности для Оснанской империи.

 

Эйшан и ее сестры сплетничали во дворе, чему-то смеялись. Эйшан разговоры казались глупыми, у нее тяжелой змеей на сердце лежало прошлое мужа. Девушки так были заняты обсуждением Амелика, что не заметили, как их замужняя сестра исчезла.

Красавица цепко осматривала кабинет мужа своими внимательными темными глазами. Должно быть что-то, письмо, картина, может, медальон… что-то должно хранить ключ к кошмарам Искандера. Эйшан никогда не рылась в вещах мужа, но дальше так продолжаться не может, она должна получить ключ к его кошмарам. Женщина открыла шкаф с книгами, начала торопливо и аккуратно перелистывать их, выборочно, все книги мужа она просмотреть не могла, поэтому оставила эту идею, и занялась осмотром стола. Жена шейха провела по внутренней стороне столешницы, но не нашла никаких тайников, она взяла ключи от ящиков, и отперла стол, достала шкатулку из нижнего ящика, перетряхнула бумаги, но ничего незнакомого не нашла. Эйшан рылась торопливо и методично, стараясь все складывать обратно на свои места. Красавица нашла еще одну шкатулку, которая была заперта. Эйшан потратила много времени, чтобы найти ключ от этой шкатулки, но он был тоже здесь, в кабинете. Искандеру в голову не приходило скрывать что-то настолько изощренно, чтобы никто не мог добраться до его тайн. Эйшан на миг испугалась – а вдруг он держит свои тайны в голове, и у нее, Эйшан, не будет никогда к ним доступа. Но Искандер был ее мужем. Ей хотелось быть частью его. В шкатулке лежали свитки, женщина бегло пробежала один глазами, он был начат ларабавицей, а потом следовало руническое письмо. Сердце Эйшан забилось сильнее. Кто мог писать Искандеру рунами? Женщина жадно впилась в свиток глазами.

«Я в плену у северян. Всего несколько месяцев прошло, как я здесь. Не то чтобы я хотел увековечить события своего позорного существования, но я испытываю потребность куда-то выплеснуть свои мысли. Меня зовут Искандер Аль-Дива. Я потомок древнего благородного рода. Теперь у меня на груди, со стороны сердца, выжжено клеймо хозяина, а на шее ошейник, иногда хозяин сажает меня на цепь. Из одежды на мне только длинная рубаха. Зимой в ней холодно тут, на севере, но так я не могу убежать. Впрочем, я редко бываю на улице, замерзнуть я не успеваю. Если хозяин берет меня с собой, он кутает меня в мех, но я босой, чтобы, опять же, я не смог убежать. Государство моего рабства зовется Айсланд. Ледяное царство, где снежная долгая зима, пронизывающие ветра, и холодное море. Моя надежда, моя свобода и моя жизнь замерзли в здешних краях. Лето, весна и осень тут короткие, от того очень желанные и красивые. Здесь все отличается от моей родной Либии. У меня все отняли, отняли имя. Хозяин называет меня — Иска. Так называется местная птичка. У меня отняли мое лицо, изуродовав. Хозяин сказал, чтобы женщины не засматривались на меня. Отняли достоинство и право распоряжаться своей жизнью. Таково мое падение.

Почему я не прекращу свой жизненный путь? Потому что есть солнце, которое освещает мою жизнь в плену — Тристакинния.»

Эйшан вздрогнула. Она не знала, о чем читает, но клеймо на груди мужа было, и если это не попытки Искандера стать писателем, то это и есть его кошмар, записанный здесь. Иначе, зачем хранить это в запертой шкатулке?

«Хозяин увидел, что я пишу. Он не знает моего языка, и когда он приказал мне прочитать ему то, что написано, я хотел схитрить. Но хозяин сказал, что у него есть знакомые ларабавы, которые проверят, правду ли я сказал. Я прочитал, как было. Я ожидал, что он взбесится, как обычно. Но он кивнул и сказал, чтоб я продолжал, только на его языке. Теперь у меня есть на чем и чем писать. Только я должен читать ему все, что пишу. Теперь я пишу по этой причине.

Меня взяли в плен, ранив ядовитой стрелой. Я хотел умереть, как полагается воину, в бою, но потерял сознание. Воин, которому я проиграл без боя и есть мой хозяин.  Очнулся я уже у него в доме. Фрей. Так его зовут.»

Почему-то Эйшан вздрогнула. Она словно увидела этого воина, который изуродовал лицо и душу ее мужа.

«Будь ты проклят, Фрей, где бы и кем бы ты ни был сейчас, будь ты проклят…» — подумала Эйшан, сглотнув комок слез. Она знала, что дальше будет описан плен Искандера. Теперь она понимала, почему муж вздрагивал, когда бабка звала младшего Фрей. Нужно запретить это. Мальчик с северной внешностью и похожим именем, наверняка постоянно напоминает Искандеру кошмар. А он так добр, он никогда не делил детей, и не любил одного больше другого. Эйшан коротко, навзрыд расплакалась, и глубоко вздохнув, продолжила читать. Она должна знать, что там было. И кто такой или такая Тристакинния. «Милый, как хорошо, что ты не умер…» — с бесконечной нежностью подумала она.

«Фрей спросил, как меня зовут, на ломаном ларабавском, я ответил, сказал, что я из старого рода либийских воинов. «Иска,» — кивнул Фрей, отобрав мое имя, – «что это?». Он указал на мое кольцо. Семейное кольцо, оно передается от отца к сыну, который отличился наибольшим благочестием. Я объяснил. Он снял его, я удивился, как легко ему это удалось, я попытался помешать ему, но он ударил меня в солнечное сплетение и когда я задохнулся, прижал лицом к полу, наступив на шею. «Если ты дернешься, я перебью тебе хребет. Ты не умрешь, но останешься калекой.» — прошипел он, все так же, на ломаном ларабавском. Я застыл. Я хотел знать, куда он денет кольцо, кажется, он отдал его служанке, та захохотала и что-то сказала на северном, указывая на меня. Остальные воины тоже рассмеялись. У меня было много времени, чтобы выучить язык своего хозяина, и вспомнить все разговоры. Она сказала, может ли она получить меня, вместе с кольцом, или хотя бы поцеловать красавчика. Фрей прошипел ей, чтобы отнесла кольцо – я не понял куда, и не смела больше смотреть в мою сторону. За это я сейчас благодарен ему, я видел, как слуги вымещают злобу на пленных. Им было можно плевать, насиловать и издеваться над рабами. Фрей обрил меня ножом. Я старался не разрыдаться от унижения. Так бреют рабов. Потом меня и остальных пленных клеймили, заставляя встать на колени перед хозяином. Фрей сам клеймил меня, хотя других клеймил специальный человек. «Ты мне не хозяин. Я в плену, но ты мне не хозяин.» — сказал я ему. Глаза Фрея зло сверкнули и он, стукнув меня лицом об пол, разбил мне нос, поволок куда-то в комнаты.  Он посадил меня в небольшую клетку, которая стояла рядом с лежаком. «Будешь жить здесь, пока не признаешь меня хозяином» — сказал он и ушел.»

Эйшан заплакала, но продолжала читать. Она понимала, что плен – это всегда пытки и унижение, но похоже этот сын шакала Фрей взъелся именно на Искандера. Она иногда слышала рассказы своей бабки, про плененных ларабавов, гарамантов и либийцев, и прочих. Их обривали, отбирали драгоценности, клеймили и давали какую-то работу по дому, не обращая на них внимания больше, чем на убранство дома. Укрощали строптивых рабов плетью, но никто не пытался изощренно сломать человеческое достоинство раба, как добивался этого Фрей.

«В клетке было неудобно, я сидел в скрюченном положении, у меня затекли ноги, и я не мог их размять. Но страшнее всего была жажда. Я хотел смерти, звал ее, но смерть не приходила, осталась только жажда, иссушающая изнутри. Пришел Фрей, бросил на меня взгляд, лег на лежак и уснул. Я не мог спать, впадая то в бред, то выныривая в реальность, которая была хуже кошмаров. Я пытался сломать прутья решетки. Я не мог кричать, так пересохло горло, чтобы он разозлился, и, может, убил бы меня, прекратив мои мучения.

Утром, Фрей проснулся, потянулся и подошел к клетке.

— Хочешь пить? – спросил он.

Я готов был отдать за глоток воды что угодно, тем более, ставшую ненужной мне жизнь. Я кивнул. Фрей достал член и поднес к моим губам. Воин ухмылялся, и начал мочиться. Против воли, против гордости, мой рот открылся, и начал пить горячую освежающую струю. Фрей двигал бедрами, заставляя меня ловить струю, которая попадала мне на лицо. Разум словно отключился, древний инстинкт выживания возобладал. Фрей закончил, жажда отступила. Северянин усмехнулся, глядя на меня и начал дрочить. Излился он в клетку, несколько капель попало мне на лицо.

— Проголодаешься, можешь слизать, – сказал он и вышел из комнаты оставив меня одного.

Кто знает, возможно время спустя я пал бы настолько, что стал бы слизывать его сперму, в тот горький унизительный момент я решил закрыть себе рот, но больше не пить даже если это будет вода, я решил умереть. Пришла она и мне отчаянно захотелось жить.»

Последние строки были написаны на ларабавском, другими чернилами и, видимо, намного позже. Эйшан бросила взгляд на свитки и заметила еще такие приписки. Скорее всего Искандер перечитывал их, обдумывал.

«И тут пришла она. Тристакинния. Создание небесной красоты, я никогда не видел таких красивых женщин. Она была похожа на Фрея, и я надеялся, что это его сестра. Она принесла мне попить и большой кусок хлеба. Рядом с северной красавицей стоял Фрей.

«Он же умрет!» — сказала она.

«Не умрет. Я его сломаю.»

«Посмотри, какой он красивый!»

Наверное, я влюбился в нее, в этот момент.

«Красивый,» — согласился Фрей, – «поэтому я и пленил его.»

Красавица протянула руку сквозь прутья решетки и погладила меня по лицу. Мне нужно было дернуть ее за руку, пусть бы Фрей разозлился и убил меня тогда, но я не мог. Разум оставил меня.

Она сказала мне что-то ласковое. Что-то спросила. Я кивнул, не понимая. Фрей перевел мне: она спрашивает, будешь ли ты слушаться.

Я был согласен на все, что она просит. Только бы видеть ее, хоть иногда, жить, зная, что она где-то рядом.

Я признал Фрея хозяином. Меня выпустили из клетки, помыли в бочке с дождевой водой, холодной. Лето на севере свежее, но теплое. Меня накормили, одели и отправили работать – таскать воду и другие тяжести, не сложно для сильного мужчины, как я. Служанки и высокородные северянки смотрели на меня. Я не знал их языка и не мог говорить с ними, поэтому я только улыбался на их слова. Я помню, как Фрей какое-то время смотрел, как я работаю, потом подозвал меня, внимательно и зло осмотрел мое лицо, вынул нож и полоснул меня по щеке. Кровь залила мне лицо, а Фрей провел ладонью по ране, втирая что-то. Я сдавленно закричал, чувствуя жжение.

«Эти потаскухи больше не будут смотреть в твою сторону» — прошипел Фрей.»

Эйшан снова разрыдалась, ее грудь словно не могла вынести рыданий, разрывалась, перекрывая дыхание. Ее не пугал страшный шрам, она так хотела оказаться в тот момент рядом с Искандером, она бы утешила его, поддержала бы его, помогла снести тяготы плена, пусть даже сама была бы рабыней.

«Работа была не сложной. Но Фрей скоро снял меня с работ по дому, оставив личным рабом. Я живу у него в комнате, сплю в ногах, на его постели или, когда он спит в закутке, где стояла клетка, то на лежаке, тоже в ногах. Я до сих пор содрогаюсь, вспоминая свое унижение, когда ловил губами мочу Фрея. Я не злю его, но он злится сам, без повода.

Слуги пытались вымещать злость на мне, но я вспылил и ударил в ответ одного из них, и тогда смотритель дома сказал, что пожалуется на меня Фрею. Я опасался наказания, но не стал просить его ни о чем. Смотритель пожаловался, что я его не слушаюсь, Фрей усмехнулся.

«А он должен слушаться меня, а не тебя.» — сказал викинг. Больше слуги ко мне не приставали. Только зло шипели что-то, проходя мимо, и то, когда Фрея не было дома. Когда он возвращался, он сразу тащил меня с собой. Заставлял раздеваться, и ощупывал меня, небрежно сжимая гениталии, играя с сосками, чтобы напомнить мне, что у меня нет никаких прав. Если я пытался закрыться, он зверел и бил меня. Как-то, он заставил меня развести ноги и пинал по гениталиям, при этом, я должен был петь какую-то песню шлюх на северном. Я сгорал от стыда, было больно и стыдно. «Молодец,» — похвалил он меня, склонился и поцеловал в губы. Чтобы еще изощреннее унизить. Всю ночь я мучился от боли, гениталии распухли и ныли. Несколько дней мне было больно ходить и мучительно было мочиться.

А потом я снова увидел ее. Я постоянно выискивал возможность увидеть Тристакиннию, но никак судьба не сводила нас. Как-то я увидел ее во дворе. Она стояла и улыбалась, видимо, радовалась своей красивой и беззаботной жизни. Я невольно подошел ближе. Мне хотелось, чтоб она заметила меня. И она заметила.

— Иска! Ты?

Я подошел, любуясь ее небесной красотой. Видимо, мой взгляд был слишком дерзким, она свела красивые брови и спросила:

— Что ты так смотришь?

Что-то нашло на меня, и я сказал:

— Я люблю тебя!

Я уже понимал северный язык, рабы, я сам, и иногда Фрей, обучали меня.

Я знал, что меня накажут за эти слова, но для меня словно смысл жизни вложился в них. Это было счастье, после которого можно и умереть. Как познавший божественную истину, я не боялся наказания.»

Эйшан возненавидела эту глупую северянку. Красавица глотала слезы, уже не пытаясь их сдержать. Какая дрянь, неужели она не понимает, что любой молодой воин, увидев красивую женщину тешит взгляд. А рабов наказывают за взгляд на госпожу, особенно если господин такой мучитель. Зачем же привлекать к этому взгляду внимание? Дура.

«Тристакинния оторопела от неожиданности и дерзости, робко перевела свой небесный взгляд, на Фрея.
Я не видел, как он подошел. Разум забывал об осторожности, когда я видел ее.

— Пытаешься соблазнить мою невесту? — усмехнулся Фрей, – а тебе, Кинния, нравится, конечно.

Новый удар. Она не сестра ему. Было глупо на это надеяться.

— Нет, хозяин, но ее нельзя не любить, — я не пытался оправдаться, я понимал, что просто пользуюсь поводом восхвалять любимую женщину, – ты прекрасна, как райская дева и добра, как богиня. Я невольник тут, но мое сердце в еще большей неволе… — Фрей ударил меня, сбивая с ног.

Сколько же бед принесла мне эта любовь!

Меня привязали голым к дереву, облив сахарной водой. Под деревом был муравейник. Я дергался, пытаясь стряхнуть насекомых, кричал, хуже всего, что дерево не давало тени и солнце палило прямо на меня. Северные большие мухи – слепни, больно жалили. Пытка была невыносимой. Фрей и Тристакинния находились тут же, вместе с другими викингами. Я вел себя неподобающе мужчине, я выл и дергался, я мало что осознавал, я не хотел так умирать. Фрей подошел и ударил по дереву палкой. Тогда я понял, что пытка только началась. Фрей побеспокоил осиное гнездо, и осы тут же накинулись на меня, жаля.

— Не оставляй меня, хозяин! – помню, крикнул я. И опустилась тьма.»

Эйшан словно сама билась в агонии, она осыпала проклятиями ненавистную Тристакиннию, которая не вступилась за Искандера, она проклинала ее на кельтском и ларабавском, желала, чтобы взгляд ее мужа отвратился от нее, желала, чтобы дети отступили от нее, чтобы некому было вступиться за нее перед Элохом, как не вступилась она за мужчину, так любящего ее.

Теперь она знала, что за образ хранит Искандер в своем сердце, но сейчас ей было не до ревности. Эйшан, словно переместилась во времени, и вставала на место грязной северянки, на место страдающего мужа, Эйшан не удавалось только понять Фрея, встать на его место. Тристакинния была недостойной, Искандер молодым и романтичным, а Фрей, такие отродья иблиса, были непонятны ей. Не могло существовать такого бесчувственного злодея. Неужели можно наслаждаться чужими страданиями? Эйшан тут же зло одернула себя, о, да. Она бы наслаждалась, наслаждалась местью этим демонам. Но наслаждаться местью это одно, а Фрею было не за что мстить Искандеру.

«Я очнулся в постели Фрея. Мне все еще казалось, что по мне ползают муравьи и жалят осы. Я плохо видел, не понимая почему, потом я уже узнал, что от укусов слепней все опухает. Обгоревшая кожа горела. Я заскулил. Фрей был рядом. Он сам отпаивал меня каким-то отваром, чтобы вернуть мне силы и рассудок. «Ты и правда думал, что я тебя оставлю?» – усмехнулся он. Фрей чем-то натирал мои раны, иногда кожу начинало жечь сильнее, иногда, наоборот, боль утихала. Я скулил от боли, боясь рассердить его. Но он не сердился. Через какое-то время я понял, что та мазь, от которой жгло кожу, тоже лекарство, а не новая изощренная пытка викинга.

Я не мог вспомнить, что делала Тристакинния, просила ли она Фрея сжалиться? В тот момент я бы занят своими ощущениями. Уверен, что она не была равнодушной. Возможно, она и прекратила мою пытку.»

— Зачем тебе нужна такая грязная неверная? – проплакала Эйшан, она тоже была уверена, что даже сейчас, после того, как она видела его унижение, увидь эта северянка Искандера, она бы быстро пала к его ногам.

Свитков в шкатулке осталось всего ничего, но Эйшан казалось, что этот кошмар не кончится. Холодная змея шевельнулась где-то на позвоночнике женщины, она испугалась за мужа в свитках, хотя видела и знала наизусть все его раны.

«Когда я читаю Фрею то, что написал, он всегда зло усмехается, когда я читаю про Тристакиннию. Я не боялся, думал, может, он разозлится и убьет меня, прекратив мои мучения. У меня не было сил сделать это самому. Из-за нее же, моей небесной пери.

В очередной раз Фрей притащил меня в комнату, внимательно посмотрел на меня, и начал раздеваться. Приказав раздеться и мне.

Хозяин несколько раз с силой провёл ладонью по моей обритой голове. Фрей брил меня сам. Он за шею принудил меня лечь, достал нож и начал брить мне ноги, подмышки и гениталии. Недоумение и стыд захлестнули меня. Когда Фрей касался гениталий, я чувствовал невольное возбуждение. Хозяин провел по гладким изгибам ладонью и довольно улыбнулся. Подошел к своей одежде и достал маленький кисет. Зачерпнул чашей воды, и высыпал туда содержимое кисета. Потом начал мазать смесью обритые места. Такой мазью мажутся женщины, чтобы кожа дольше оставалась гладкой. Когда мазь впиталась, Фрей начал целовать меня. Шрам и губы, шею, соски, живот, даже гениталии и ноги. Я попытался отстраниться.

— Хозяин, не надо, грех…

Фрей зарычал.

— Я решаю, что для тебя грех, а что нет.

Хозяин перестал меня целовать, он оперся о гениталии, вставая, за ошейник потянул меня на лежак. Фрей уложил меня на постель, откинув мою голову с лежака вниз. Приблизил свою восставшую плоть к моим губам.

— Соси, — усмехнулся он.

— Не надо, — выдохнул я. Меня обуял ужас.

— Соси, или я выбью тебе зубы, Иска, — ярко улыбнулся Фрей. Глаза его горели, он выглядел безумным.

Я открыл рот и зажмурился, Фрей вошел глубоко, тихо зарычал и начал двигаться. Он склонился надо мной, и с силой сжал соски, растирая их между пальцев. Я вздохнул и член хозяина вошел глубже, я закашлялся, мне нечем было дышать, легкие разрывались от недостатка воздуха, из глаз потекли слезы. Несколько мгновений Фрей наблюдал за моей агонией, потом вышел, и я смог отдышаться. Он улыбался, глядя как я пытаюсь прийти в себя, не оставляя в покое мои соски, потом он снова потянул за ошейник, стягивая мою голову вниз с лежака, и касаясь членом моих губ.

Мне хотелось сплюнуть, воспротивиться, убить насильника и убежать. Увы, я помнил об изощренных наказаниях, которые Фрей пускал в ход за неповиновение. Болезненный жар, растекающийся от сосков, достиг паха, я почувствовал, как твердеет моя плоть. Как же стыдно мне было за мое желание. Я снова раскрыл рот, впуская член хозяина, стараясь не впустить его глубоко, сам сомкнул губы и начал ласкать его языком. Фрей застонал и начал двигаться, как двигаются в женщинах, стремясь войти мне в горло. Ему было удобно, мне нет, я не мог выбирать положение удобное для себя. Ладони Фрея начали ласкать мое тело, сминая кожу, властно лаская член. Его стоны становились громче, он резко склонился к моему члену и поцеловал головку, изливаясь мне в горло. Я не мог сдержаться и семя выстрелило ему в губы. Фрей выпрямился, слизнув его с губ, усмехнулся. Я сглотнул.

— Хочешь принадлежать мне? – прошипел он.

Я промолчал, опустив глаза. Я боялся необузданного гнева хозяина, сейчас, так близко от него, чувствовал себя беззащитным. Мы одного с ним возраста и роста, но не знаю, смог бы я победить его сейчас в схватке.

Я сжался, когда хозяин притянул меня к себе и снова поцеловал. Потом я набрался смелости и отстранился:

— Хозяин, пожалуйста, это неп…

Его глаза загорелись ярче, почему-то напомнили мне море дома.

— Все мечтаешь о женской любви? – прошипел он.

— Хозяин…

— Хочешь отыметь Тристакиннию? – зло спросил Фрей.

— Но это же неправильно, хозяин! Это грех.

Фрей рыча сбросил меня на пол.

— На колени! – хозяин достал плеть. Я сжался, услышав свист плети и почувствовал обжигающую боль. — Все мечтаешь о потаскухах?

— Прости!

— Ты будешь ублажать только меня. Ты мой, — склонившись выдохнул на ухо мне Фрей, перестав меня сечь, – ты будешь моим до конца своей жизни и после, и твой бог отдаст тебя мне, потому что ты мой. И через семь жизней, ты тоже будешь мой.

— О Боже великий! – выдохнул я в отчаянии.

— Это все еще грех для тебя? До тебя еще не дошло, скотина, что мое желание закон для тебя?

Страх и боль вконец измучили меня.

— Пожалуйста, хозяин!

Фрей приказал мне лечь грудью на лежак. Я думал, что Элох поразит меня за уже сделанное, но видимо Элох был занят. Хозяин усмехнулся, и встал надо мной:

— Расставь колени шире, раздвинь ягодицы руками!

Я покорно выполнил приказ, и снова почувствовал, как моя плоть снова твердеет, теперь я готов был сам себя поразить. Хозяин схватил мой член, с силой сжал:

— Попробуй сопротивляться, и я сделаю из тебя рабыню, – предупредил он.

Хозяин сразу глубоко вошёл в меня, замер на миг, и начал двигаться. Мне показалось, что он рвет меня изнутри. Я дернулся, пытаясь вытолкнуть его, но Фрей прижал меня к лежаку, правда, оставил мое тело. Он развернул моё лицо к себе, я увидел его бирюзовый взгляд, как море дома:

— Ты притворяешься, что тебе не нравится? Проси меня взять тебя, Иска!

— Возьми меня, хозяин, – горечь и отчаяние в очередной раз погрузили меня на дно человеческой низости.

— Еще! – потребовал Фрей.

Я сглотнул, ещё раз набрал воздух:

— Возьми меня, господин, я хочу этого.

Он начал целовать мою спину, играть с гениталиями и сосками. И, — о ужас! — я ощутил, что и правда хочу этого. Фрей снова вошёл в меня. Он двигался долго, я чувствовал, как мне казалось, как рвутся ткани внутри меня. Кажется, я стонал. Я презирал себя за наслаждение от насилия. Нет мне прощения. Он замер, и я почувствовал, как он излился в меня. Ниже падать было некуда. Хозяин полежал на мне, отдыхая, потом впился мне в шею губами.

Он не оставил меня, удовлетворив похоть, грозился оскопить меня, насмешливо слушая мои мольбы, насиловал, пинал и засовывал ногу мне в зад, заставлял изливаться перед ним, лаская себя, слизывать его семя с пола, опять насиловал. Он поил меня своей мочой, как часто. Я сосал его член еще несколько раз. Он разорвал мне уретру пальцами, пытался насиловать меня туда. Я давно уже перешёл свой предел стыда и боли и, как ни странно, получал болезненное удовольствие.

Мы уснули на постели хозяина. Фрей обнимал меня, как обнимают женщин, уткнув лицом себе в грудь.»

Эйшан задохнулась от ужаса и животного вожделения. Слишком живо она представила написанное. Она так ярко видела мучителя, будто была с ним знакома. Она так ярко теперь понимала Искандера, только не знала, что делать с этим пониманием. Животная какая-то подсознательная ревность к Фрею, была сильнее даже, чем к глупой северянке.

«После того, что он сделал со мной, я не имею права даже мыслями осквернять имя Тристакиннии. Я как-то видел, после какой-то провинности сидя на цепи, как занимаются любовью Фрей и Тристакинния. Я не понимал, как можно так грубо обращаться с таким цветком, как она. Я мужчина, и знаю, когда мужчина получает удовольствие, Фрей владел моей красавицей, но сам был словно где-то далеко. Неужели он привел ее, тоже только для того, чтобы унизить меня, показать мне, что моя возлюбленная принадлежит ему, так же как я.

Тристакинния говорила что-то о свадьбе, о том, что она не может принадлежать ему в доме отца до свадьбы. Фрей небрежно цедил: и что он сделает? Заставит меня жениться на тебе?

Красавица закусывала губу, а я не мог ее никак утешить. Он владел ею как женщиной и как мужчиной, сзади. Тристакинния плакала, я видел, как ей больно, но Фрей умел через боль вести к удовольствию. Через секунды она уже бесстыдно стонала от наслаждения. Я смотрел на женщину, я хотел видеть только ее, ведь мне вряд ли представится еще возможность видеть ее в любви. Но почему-то я увидел глаза Фрея, он двигался в Тристакиннии и смотрел прямо на меня. Смотрел живо, его глаза не были даже затуманены страстью. Я уже научился отличать его взгляды. Когда они счастливо-морозные, как северное небо в солнечную погоду, когда они, как наше средиземное море, горят от страсти, когда они темные, как грозовое небо, от гнева. Я осмелился встретить его взгляд, он усмехнулся и подмигнул мне, хищно впившись в шею Тристакиннии. Она вскрикнула, провалившись в тяжелый восторг. Я знаю, какой восторг может дарить Фрей. Мне было невыносимо видеть Тристакиннию. Она знала, что в комнате есть еще я, но не отказывала Фрею. Каким надо быть чудовищем, чтобы унижать даже свою невесту, которую ты будешь показывать своим богам, которую возьмешь в свои подруги.»

Эйшан вдруг поняла, что вот тут, она согласна с этим северным чудовищем, Фреем, когда он имел северянку при Искандере. Если бы она оказалась там, если бы она все знала, она бы сама, — Элох свидетель! —  посоветовала Фрею сделать это с Тристакиннией! Нет ничего унизительнее, чем мужчина в твоем теле, думающий о чем-то другом. Элох словно услышал молитвы Эйшан и дал ей глоток мести сразу, прямо в этих свитках. Воистину Элох всемилосерден!

«Теперь я сплю с Фреем. Он обнимает меня во сне, или я сплю с его членом во рту, или он не выходит из меня после насилия. Я слышал, как Тристакинния выговаривала ему, что он проводит больше времени с рабом, чем с нею или друзьями. Что за странная страсть владела Фреем, что за странное желание унизить и подчинить другого человека, что он был увлечен этим занятием вместо общения с любимой. Мы, действительно, почти не расставались с Фреем, он водил меня повсюду с собой. Теперь я не мерз на улице, хозяин дал мне меховую накидку, белую, теплую и мягкую, длинную, в таких ходили очень богатые женщины. Я видел, как некоторые жены и любовницы викингов с завистью и злобой смотрели в мою сторону. Ноги, израненные камнями, теперь защищали от холода и острых камней меховые мягкие шкуры. Я все так же не мог бы сбежать, но, по крайней мере, ноги были защищены. Он не стал добрее ко мне, я на положении женщины у него, а не собаки. Не знаю, что хуже.»

Последний свиток в шкатулке был полностью написан ларабавицей. Эйшан уткнувшись в свиток плакала, молила Элоха о возмездии. Молила его о том, чтобы он дал забвение Искандеру, чтобы раскрыл его сердце ей. Красавица начала читать последний свиток.

«Все закончилось. Фрей ушел с викингами в поход. Он наказал слугам не трогать меня, не заставлять работать, позволять мне читать и писать, кормить. Спать мне можно было у него в комнате, на его постели. Странным образом я ощущал одиночество, словно уже свыкся со своим положением. Неужели я скучаю по этому зверю? Меня ужаснула эта мысль.

Я решил сбежать. Сейчас самое время. И если меня поймают – буду драться до последнего. Надеяться на то, что Тристакинния будет моей? Как же это глупо, не в моем положении. Я принадлежу Фрею. Какой холодный здесь осенний ветер. Но его дуновение облегчает ноющую боль, где-то в сердце, наверное, это ноет клеймо.

Я сидел во дворе, на скамье. Вокруг сновали слуги, на меня особо никто не обращал внимания, я хотел помочь им таскать корзины с урожаем, но смотритель усмехнулся и сказал, что хозяин сказал не утруждать наложника-раба.

— Иска? – услышал я. Нежный любимый голос. Я поворачиваюсь. Она. Так близко. Тристакинния смотрит на меня внимательно и грустно. На меня, на дорогую накидку на мне, и с немым вопросом заглядывает мне в глаза. Я не знал, что ей сказать.

Тристакинния протягивает руку и нежно проводит пальцами по шраму на моём лице. Я замираю.

— Тристакинния… — выдыхаю я. Она вздрагивает, но не отшатывается. И я… мне нечего терять. Я не собираюсь показывать этот свиток Фрею. Я прижимаю ее к себе.

Это была моя последняя запись, написанная на севере. Я написал ее, когда плыл домой. Тристакинния помогла мне бежать, дала денег, отдала мои свитки, которые нашла у Фрея. «Ты не заслуживаешь такой жизни. Я помогу тебе уехать на родину. А я останусь с Фреем. Будь счастлив, Иска.» Я звал ее с собой, но она сказала, что принадлежит Фрею.

Я вернулся домой, к семье, которая не чаяла меня увидеть живым. Теперь я женат и у меня есть сын.

Я не верю в то, что наши жизни предопределены, однако, я хочу видеть во всем смысл и, если уж я не могу изменить события, то должен вынести из них урок. Возможно, мой урок был в том, чтобы я пережил это и стал сильнее, научился ценить жизнь свою и других людей. Хочу на это надеяться.»

Эйшан разрыдалась, сердце разрывалось, от боли за Искандера, от ревности к глупой, дрянной северянке, которую не зря отец произвел на свет, она помогла сбежать ее мужу. Теперь она знала все тайны и кошмары Искандера, это было больно, как он мог столько лет носить такую муку один? Эйшан горько плакала, уткнувшись в последний свиток. Что она могла ему дать? Чем она хуже той глупой северянки?

В кабинет вошел Искандер. Ему хватило секунды, чтобы понять, отчего рыдает Эйшан. Шейх ужаснулся. Ему в голову не могло прийти, что кто-то мог начать искать и найти эти свитки. Нужно было сжечь их еще тогда, сразу. Искандер подошел. Эйшан обняла мужа за ногу.

— Прости меня, милый, прости, — всхлипывая просила она, не выпуская из рук последний свиток.

— Глупая женщина, — Искандер быстро собрал свитки в шкатулку, вырвал кусок пергамента из ее рук, – зачем ты рыдаешь над сказками?

Эйшан слыша милый голос, рыдала все сильнее.

— Ты у меня самый лучший, — выла красавица.

Мужчина сел на стул, притянул жену, усадив ее себе на колени. Огрубевшее сердце дрогнуло от женских слез. Эйшан обвила его шею руками, и теперь плакала ему в плечо.

— Ну, ну, ничего ведь страшного не произошло, – пытался утешить ее Искандер.

Эйшан целовала его плечи, под белой рубашкой, шею, руки. Женщина выглядела по-собачьи преданной, рабски верной.

— Ну, ну, Эйшан, это все неправда, просто человек…который пленил меня, почему-то любил читать такие выдумки. Он заставлял меня их сочинять, и смешивать с тем, что, действительно, было. Это все неправда.

Эйшан заплакала горше, не поверив.

— Ай, женщина, не выводи меня! – с досадой проговорил Искандер, но жена не могла успокоиться.

— Он чудовище, как его земля носит? Пусть он горит в аду! – плакала она.

Искандер вздохнул.

— О, то, что делали с пленными северянами в столице, еще чудовищнее.

— Никто не ломает волю. Даже неверным. Я знаю, – всхлипнула Эйшан.

— Конечно, ломают, это война. И плен, это всегда страшно, – Искандер никогда бы не подумал, что будет защищать Фрея.

— Не так! Я слышала, я знаю, все не так! – мотала головой Эйшан, – мою семью вырезали северяне, пытаясь вернуть Энефею. Отец спрятал ее, сам погиб… его тоже пытали, но это не то, это все не то. Я видела ужасы войны, я участвовала в ней! Но это не то! Он… ему ничего не надо было от тебя, никаких тайн, никаких условий, он это делал ни для чего! Ему не за что было мстить тебе. Он разве мучил еще кого-то так? Я люблю тебя, Искандер, я все сделаю, чтобы ты был счастлив. Ты самый достойный сын Элоха! А этот дикарь – сам Иблис! Пусть Элох отправит его туда, где ему место – в ад!

Искандер поцеловал Эйшан в висок. Женщина не должна видеть войны, не женское это дело участвовать в них.

— Пути Элоха неисповедимы, Элох посылает нам испытания, а мы должны…

Эйшан накрыла губы мужа своими. Она не хотела слышать про бога, который допустил такую несправедливость. Искандер ответил на поцелуй, отстранился от жены.

— Иди в спальню, а я приду не успеешь ты прилечь на постель.

Эйшан заглянула в звериные золотые глаза мужа, поцеловала их и послушно пошла в спальню.

Шейх вышел во двор, где постоянно горел очаг, высыпал свитки в огонь. Странно это было сжигать свое прошлое, которое он хранил, чтобы не забывать. Но прочитать их никто не должен был, а сейчас он словно сжигал последнюю тонкую нить связывавшую его и Фрея, его и Тристакиннию. Словно сжигал хрупкую надежду увидеть ее когда-нибудь. Искандер досадливо поморщился, такой стыд там написан, что его хранить-то нельзя, а Эйшан это прочитала, нужно было сжечь свитки сразу, нельзя, чтобы прошлое влияло на его жизнь. Мужчина проследил, чтобы свитки сгорели дотла и направился в спальню, где ждала его Эйшан.

Вернуться к — Глава 3. Предательство / Перейти к — Глава 5. Встреча

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s