Глава 25

Вернуться к — Глава 24 / Перейти к — Глава 26

Когда я проснулся на следующее утро, я так и сидел в кресле. Пэнси, похоже, тоже не двигалась с места. На часах было почти девять. Я открыл заднюю дверь, выпуская Пэнси, и решил быстро побриться и принять душ. Когда Пэнси вернулась, чтобы контролировать, как я бреюсь, подошло время позвонить. Я вернулся в офис, включил ресивер, проверяя не занимают ли линию хиппи, удостоверился, что у них тихо, как обычно, по утрам и набрал прямой номер помощника окружного прокурора, которого я знаю в Манхэттене. Тоби Рингер был действительно крутым, без политических загонов, он сражался с бюрократией и брался за дела, которых боялись большинство других окружных прокуроров. Ну, знаете, я имею в виду такие дела, где плохой парень на сто процентов виноват, но нет никаких твердых доказательств и велик шанс, что присяжные его оправдают и у вас будет пятно на репутации. Некоторые из этих слабаков даже не прикоснутся к делу, если нет записанного на видео признания и четырех очевидцев. Тоби не ковбой, у него нет фантазий о том, что какой-то отряд смерти когда-нибудь уничтожит всех паразитов в городе, но он генетически ненавидит настоящую грязь, поэтому мы иногда помогаем друг другу. Его воспитывало не государство, но он работает с ним достаточно долго, чтобы знать, как действовать.

Все офисы прокуроров отвечают одинаково.

– Мистер Рингер на линии.

– Доброе утро, Тоби. У меня для тебя подарок.

– Кто говорит?

– Твой друг по делу Гонзалеса, помнишь? Я не хочу говорить по телефону, ладно? Но у меня есть золотой шанс для тебя прижать насильника и убийство, в нагрузку.

– В обмен на что?

– На справедливость. Я не хочу ничего, я просто хочу сказать тебе то, что не могу сказать копам.

– Это мистер Б, я полагаю.

– Он самый. Могу я встретиться с тобой сегодня вечером?

– В моем офисе. Вот и все – нигде больше. Договорились?

– Договорились. Когда?

– Около восьми. К тому времени все уже уйдут домой, и ночная смена будет внизу, работать с исками.

– Мне нужно подойти к человеку у стойки регистрации или я смогу просто пройти мимо?

– Подойди. Я предупрежу его, на какое имя?

– Скажите ему, мистер и миссис Лоуренс.

– Кто твой друг?

– Ты увидишь, Тоби. До вечера, да?

– Да. – И мы повесили трубки одновременно. Я не говорю с этого телефона дольше минуты. И этот разговор длился не дольше.

Я сел за свой стол, составляя подходящее объявление о вербовке для журнала наемников. Это может привести к Кобре, но это крайний вариант, тем более, прежде чем рекламу напечатают пройдет три или четыре месяца. К тому времени его уже тут не будет, не пойдет. Я запер офис и направил Плимут к докам, решив, что Мишель будет легче найти при дневном свете.

Я подъехал на свое обычное место с видом на Вест-Стрит, закурил и стал ждать. Тут было много проституток, но Мишель не было. Ждать для меня не сложно. Люди используют разные трюки, чтобы время шло скорее, но все сводится к одному и тому же. Вы не можете ничего сделать, вы просто должны быть готовы, когда нечто произойдет. Иногда нужно скрыть тот факт, что вы ждете, тогда можно использовать что-то вроде такси, а иногда вы находите себе работу, пока ждете, в таком случае, если кто-то смотрит, он увидит работника, а не наблюдателя. Некоторые места сами располагают к маскировке, там вы никогда не выглядите наблюдателем, как, например в выгребной яме – на Таймс-сквер. Если вы выслеживаете человека в этой яме, единственное, что нужно делать, это глазеть так, чтобы это было чертовски очевидно. Тогда все будут задаваться вопросом, что вы ищете, а не кого. Вот и эта работа была такой. Все уроды, проходящие мимо, знали, что я жду чего-то или кого-то. И после того, как я провел там полчаса или около того, было слышно, как они говорили, сравнивали догадки. Они знали, что я не коп, но не могли быть уверены, что я не их проблема.

В некоторых районах, особенно итальянских или испанских, молодые и горячие могли попробовать побыковать на незнакомца, просто чтобы испытать судьбу. Но не здесь, здесь все уже знают, что их судьба никогда не на их стороне и симпатичный человек в кашемировом пальто, пришедший сюда, может быть, просто тот, кому стало скучно читать журналы каждую ночь после того, как его фригидная жена легла в постель, что теперь он ходит по улицам с пистолетом в кармане и экзорцизмом на уме.

Когда я жду, как сейчас, я обычно слушаю кассеты из своей коллекции. Я начал это делать совершенно случайно. Я пошел на встречу, которую хотел записать, и Крот снабдил меня одним из своих устройств, дав в придачу коробку чистых мини-кассет. Диктофон активировался голосом и записывал шесть часов подряд. Я включил его до того, как вышел из машины и забыл выключить. Поэтому, когда я заглянул в этот подвальный клуб позже, чтобы скинуть пару фальшивых билетов на рок-концерт, запись все еще работала. Той ночью играл парень, который выглядел так, будто покинул Кентукки, ради работы в Чикагских сталелитейных заводах, но он был блюзовым певцом, чистым и простым. Кто-то однажды сказал, что блюз – это правда, может быть, поэтому я слушаю так внимательно, когда слышу эту музыку… правда в дефиците на моей работе. В любом случае, когда я вернулся в офис и проиграл запись, в конце оказалась пара песен этого парня. Крот был прав насчет идеальной надежности – звук был точно такой же, как вживую в клубе. И слушать музыку было точно так же, как погрузиться в свою жизнь, для чего и существует блюз. Блюз не заставляет тебя думать, он заставляет тебя помнить. Если у тебя нет воспоминаний, у тебя не может быть блюза. Я избегаю физической боли, как стервятник избегает живого мяса, но иногда я призываю прошлое и позволяю ему окатывать меня нарочно. Может, это помогает мне выживать. Может, это заставляет меня верить, что выживание – это не пустая трата времени. Я не знаю.

Когда кассета донесла звуки клуба, я услышал шум бокалов и голоса официанток, шум наливаемых напитков и приглушенный электрический звук, который означал, что никто никого не слушает. Пацан представлял классический Чикаго-стиль блюзовой группы: он пел и играл на губной гармошке, фортепиано, слайд-гитара, ритм-гитара, электрический бас, барабанщик. Парень мало читал рэп – ему было мало лет и ему не хватало уверенности. Но он понимал, что если вы можете заставить людей в подвальном клубе перестать бухать, нюхать и суетиться, и слушать вас, то вы делаете что-то настоящее. Что бы это ни было, парнишка этого хотел – сильно. Он наклонился к микрофону и сказал:

– Это «блюз плохой крови», – и пианист начал серию рулад и падений, бас-гитара только аккомпанировала ему. Было не громко, но навязчиво, настойчиво, невозможно игнорировать. Настолько, что к тому времени, когда гитаристы и барабанщик вступили, толпа ждала, чтобы услышать, что парень скажет. Он прижал гармошку к губам, затем, казалось, передумал и убрал ее. В отличие от большинства певцов белого блюза, парень не пытался звучать, как черный. Слова были твердыми и чистыми, не перекрытые музыкой:

Я всегда старался поступать правильно,

Но все, что я сделал, оказалось неправильным.

Я всегда старался поступать правильно,

Но все, что я сделал, оказалось неправильным.

Я не хотел оставаться с этой женщиной,

По крайней мере, надолго.

И было слышно, как толпа смолкла и стала слушать. К середине второго куплета парень услышал одобрительные крики, когда он пел:

О, я знал, что она была злом,

Мне говорили, что она ужасна.

Да, я знал, что она зло,

И мне говорили, что она ужасна.

Я знал, что она была злом…

Но я всегда думал, что она чиста.

Затем парень начал играть на губной гармошке, какое-то тяжелое, пронзительное соло, вторя басу и ритм-гитаре, давая толпе знать, что он раскроет им тайну позже. И он это сделал:

Ну, она никогда мне ничего не давала,

Она только почти разрушила мою жизнь.

Вы же знаете, она мне ничего не давала,

Она просто почти разрушила мою жизнь.

И когда она наконец дала мне что-то…

(К тому времени мы все знали, о чем он говорил.)

Я принес это домой своей бедной жене.

И за криками «правильно!» и «еще бы!» парень снова поднял к губам гармошку и выдал блюз. Так просто и чертовски близко к идеалу. К тому времени люди знали, к чему он ведет и о чем история:

Теперь моя жизнь такая пустая,

Моя жена не хочет меня видеть.

Моя жизнь такая пустая,

И моя жена не хочет видеть мое лицо.

Я должен пройти по этой дороге один,

Плохая кровь, это мое безобразие.

И парень заиграл на гармошке снова, в ритме с остальной группой и закончил. Он вел мелодию и ритм, но не сбивался с блюза. Гармошка быстро лаяла, пианино плыло сверху, а затем парень запел свою собственную песню о дороге:

Мне предстоит долгий путь, дорогая,

Мне жаль, что ты не можешь пойти.

И люди в толпе, которые знали, что он имел в виду, согласно хихикали.

Мне предстоит долгий путь, дорогая,

Мне жаль, что ты не можешь пойти.

Ты все потратила, детка,

А я только начал.

Как и многие блюзы, секс был смешан со всем остальным. Парень перевел дыхание:

Мне предстоит долгий путь, детка,

И я знаю, что тебе плевать.

Мне предстоит долгий путь, детка,

И я знаю, что тебе плевать… только куда

Тебе все равно это не понравится, детка,

Для таких нет местечка нигде.

И на гармошке сказал толпе такое соло, за которое и умереть не жалко, фирменное соло всех блюзменов и запись кончилась.

Это была первая лента в моей коллекции, с тех пор я добавил десятки. Ранний Пол Баттерфилд, Делберт Макклинтон, Кинки Фридман (и если вы думаете, что этот парень просто недоковбойский клоун, послушайте «Обкатай их, еврейчик[1]» хотя бы раз), Бадди Гай, Джимми Коттон – все вживую. У меня была запись Мадди Вотерс, но звучало так, будто он играл где-то на выпускном в пригороде, так же, как и Чарли Масселвайт, когда я поймал его на какой-то студенческой тусовке, недалеко от Бостона. Я не виню никого из них, но я стер эти записи. У меня есть кое-что, чего я сам не записывал, типа, Хэнк Уильямс, Пэтси Клайн, все такое. Я храню записи в Плимуте, чтобы скоротать время ожидания, это имеет больше смысла, чем слушать их в закрытой комнате.

Примерно через час я увидел, как черный Линкольн Таун-купе подтянулся под поднятую часть Вест-Сайд-Хайвей, которую они не собираются достраивать. Увидел блестящие колготки, когда женщина вылезла с переднего сидения, оправив на себе одежду перед тем, как пойти прочь. Она исчезла в тени и Линкольн уехал. Я думал, что узнал женщину, но расстояние было большое, а времени, чтобы приставить монокуляр к глазу у меня не было. Я выключил ленту, поставил диктофон на запись, закурил и стал ждать.

Я оказался прав. Марго подошла с правой стороны. Должно быть, она пересекла улицу под Эль, свернула в сторону и прошла берегом к пристани. Она размахивала сумочкой, как будто искала клиента. Возможно, она обманывала сутенера в Линкольне, если он остался наблюдать за ней, но это не одурачило бы того, кто видел, что я стою здесь уже пару часов.

Когда Марго подошла ближе, я увидел, что на ней были гигантские солнцезащитные очки, которые закрывали половину ее лица. Я медленно опускал стекло, пока она приближалась, так, что когда она подошла, стекло полностью исчезло.

– Ждешь меня, Берк?

– Я не знаю, Марго, жду?

– Слушай, я думаю, он следит за мной, ясно? Впусти меня в машину – я сяду на пол, как будто отсасываю тебе и поговорим.

– Не пойдет. Я сижу здесь слишком долго. Люди видели меня, они знают, что я жду здесь не ради развлечения.

– Я должна поговорить с тобой.

– Возвращайся туда, где ты была, хорошо? Встретимся с тобой…

– Нет. Забудь… нет, подожди. Пусти меня в машину и просто уезжай. Они подумают, что ты ждал меня, ясно? Поедем, как будто в отель.

– И сколько такса за это?

Марго подняла солнцезащитные очки, чтобы я мог видеть ее лицо. Один глаз опух и закрылся, на выщипанной брови запеклась кровь. Она говорила безлико и раздельно.

– Раньше было пятьдесят, но теперь Денди говорит, что я полноценная девушка с тремя дырками, поэтому это стоит сотню.

Я просто смотрел на ее лицо — ее глаза были мертвы. Ее голос не изменился.

– И он говорит, что, если у меня не получится со своими тремя дырками, я могу попробовать на площади пойти по кругу. Ему нужно две сотни за ночь или мне же хуже, понятно?

Мы уже говорили слишком долго перед слишком большой аудиторией.

– Садись в машину, – сказал я ей и завел Плимут. Мы свернули на шоссе, направились на юг в сторону Всемирного торгового центра, сделали широкий разворот и поехали на север в сторону города. Никто не следил за нами.

Я поездил туда-сюда еще двадцать минут, чтобы убедиться. Нет, никого. Поэтому я поехал к отелю с грязной неоновой вывеской, которая обещала номера и вышел. Сказал Марго идти со мной и держать рот на замке, кто бы что ни сказал ей. Я вручил ей пустой дипломат, который держу на заднем сиденье и сказал держаться за него, как будто он полон денег.

Мы спустились по короткой лестнице в подвал, подошли к проволочной клетке, где спиной к нам старик смотрел цветной телевизор с маленьким экраном. Справа от клетки был пролет ступенек, ведущих наверх, слева был подвал с бильярдными столами. Я постучал костяшками пальцев по прилавку. Старик даже не отвернулся от телевизора.

– Все занято, приятель.

– Это я, Поп, – сказал я, он повернулся, посмотрел на меня, увидел Марго и поднял одну бровь.

– Я по делу. – Я указал на дипломат. Старик достал из-под стола ключ с номером 2 на бумажной бирке, а я вручил ему две пятидесятки. Он повернулся к нам спиной и уставился в телевизор. Я подтолкнул Марго наверх и мы молча пошли в номер.

Поп сдает комнаты только определенным людям и только для бизнеса. Ключ был якобы от 2 комнаты, но это означало весь второй этаж. Когда дело закончено, оставляешь ключ на крюке у двери, а дверь незапертой и спускаешься по пожарной лестнице. Такса – сто баксов до следующего утра, независимо от того, когда въезжаешь. И никто не остается после утра, независимо от того, сколько платишь — домашние правила. Поп использует Макса Тихого для принудительного выселения, но такое не часто случается.

Когда мы добрались до первого этажа, мы увидели стальную дверь без дверной ручки. Я сказал Марго подождать, через несколько секунд раздался гул и дверь открылась. Я закрыл дверь за нами, зная, что нет никакого способа пройти через нее. Если в дверь входит правильный человек, Поп звякнет один раз, как он сделал только что, и люди пройдут. Но если кто-то вынудит его сделать это, он нажмет на звонок несколько быстрых раз. Злоумышленник подумает, что Поп пытается открыть дверь, а все в здании поймут, что пора расходиться. Даже если копы войдут с топорами и таранами, у вас будет по крайней мере пятнадцать минут, чтобы уйти. Более чем достаточно. Поп не разрешал торговать тут наркотиками, но все остальное здесь продавали, и ребята иногда поднимались и спускались по лестнице с таким количеством взрывчатки, которым можно было вывести весь квартал на орбиту.

Я открыл первую дверь на втором этаже, и мы вошли внутрь. Большой, едва меблированный номер, две ванные комнаты, раскладной диван, пустой холодильник. Если хочешь есть – то приноси с собой. Я нашел пепельницу и закурил. Марго выдохнула что-то похожее на стон и села на диван. Я посмотрел на нее.

– Ну?

– У меня есть работа для тебя.

– Мне не нужна работа, Марго. Мне нужно поговорить с Мишель.

– Я уже говорила с ней. У меня для тебя сообщение.

– Какое?

– Сначала я хочу поговорить о работе.

– Эй, что это за хрень? Просто скажи мне, что сказала Мишель.

Она снова сняла очки и улыбнулась мне мертвой улыбкой, как и ее глаза.

– Не будь жестоким, Берк, не будь жестким парнем. Не угрожай мне. Я пережила все, что можно сделать с человеком, кроме убийства и меня это не волнует. Не угрожай мне, просто послушай меня, хорошо?

Я ничего не сказал, просто курил. Марго прикурила одну из своих.

– Что-то нужно делать с Денди.

– Твой сутенер?

– Мой сутенер.

– Я его не знаю, никогда о нем не слышал.

– Он из Бостона. Он просто приехал сюда.

– Что нужно сделать?

– Убить.

– Ты говоришь не с тем человеком. Это не я.

– Это не то, что я слышала.

– Тогда ты слышала неправильно.

– Сколько?

– Забудь. Ты гребанная дура, если ты не хочешь иметь дела с этим дерьмом, садись в автобус и сваливай.

– Я не могу уйти.

– Ерунда.

– Это не ерунда, сначала он должен умереть.

– Даже не говори мне об этом.

– Пойдет пять тысяч за эту работу?

Я встал с дивана и подошел к окну. Через слой грязи на нем ничего нельзя было разглядеть, даже при дневном свете. Мне все еще нужно было это сообщение от Мишель, поэтому я дал Марго бесплатный совет. Она слушала, как будто от этого зависело соглашусь ли я.

– Смотри, дура. Ты платишь человеку пять штук, чтобы прибить сутенера, он берет деньги, говорит «спасибо» и ничего не делает. Тогда какого хрена ты сделаешь?

– Я заработаю немного денег еще и теперь у меня есть список из двух человек.

– Пытаясь так накопить, ты окажешься на социальном пособии, прежде чем ты найдешь кого-то, кто по-настоящему сможет это сделать, и он захочет миллион долларов за весь твой список.

–  Я могу заработать миллион долларов, если мне придется, у меня инструмент для заработка всегда с собой, – сказала Марго, хлопая себя по заднице и улыбаясь мертвой улыбкой. Так мы ни к чему не придем.

– Слушай, я не делаю такого рода работу. Просто брось его и покончи с этим.

– Он должен быть мертв.

– Потому что он придет за тобой или что?

– Первое.

– Если бы я мог, а я не говорю, что могу, сделать так, что он никогда не приблизится к тебе снова, его все равно нужно убить?

– Ты его не знаешь.

– Нет, знаю.

– Я думала, ты сказал, что никогда о нем не слышал.

Я выдул дымовое кольцо в потолок, вернулся на диван и подозвал ее сесть ближе. Марго колебалась, кусая набухшую нижнюю губу.

– Какого черта с тобой происходит? – спросил я. – Ты идешь в странное место с незнакомым человеком, просишь его убить кого-то и теперь боишься сесть ближе на диване?

Она даже не улыбнулась, но села рядом со мной. Слушая.

– Слушай, скажем, человек работает на фабрике опарышей. Он знает, где выкапывают опарышей из-под камней и помещают их в маленькие контейнеры для людей, которым нужны опарыши, таким как рыбаки и ученые, и художники абстракционисты или кому-то еще. Вот, он работает на этой фабрике двадцать лет, понимаешь? Он наблюдает за работой опарышей, наблюдает за их игрой, наблюдает за их размножением. Он видит их по отдельности и группами. Он наблюдает каждую их гребаную черту поведения, ясно? И вот ты находишь такого человека и спрашиваешь его, знает ли он твоего личного опарыша. И он говорит – нет. Но он знает опарышей, понимаешь? И один опарыш не сильно отличается от других? Понятно?

– Да.

– Так что я никогда не слышал об этом Денди.

– Я поняла.

– Хорошо, теперь что про сообщение от Мишель?

– Подожди. Ты что-нибудь сделаешь с Денди?

– За пять тысяч долларов. Но я не убью его и тебе придется участвовать.

– Почему? Как?

– Чтобы ты не дала показаний против меня и моих людей. Как – я еще не знаю.

– Ты серьезно?

– Ты скажи мне.

Марго посмотрела мне в лицо, как будто она могла что-то понять по нему. Узнать ничего было нельзя, но она была удовлетворена, я думаю. Она кивнула.

– Теперь.

– Это послание от Мишель, слово в слово. Она сказала: «скажи Берку, что человек, который знает Кобру сделал кинозвезду из трупа». Вот и все.

– Это все, все, что она сказала?

– Все. Она заставила меня сказать это двадцать раз, пока я не запомнила идеально.

– Она, что, считает, я Шерлок-гребанный-Холмс?

– Берк, я не знаю. Это то, что она сказала. Это не звучало, как загадка, это звучало так, как будто ты поймешь.

– Окей. – Я сказал ей, что отвезу ее туда, куда она захочет.

– Это не имеет значения. Я должна быть на улице несколько часов. Я скажу Денди, что проделала трюк за двести баксов. Ему такое нравится. Он говорит, что там настоящие деньги.

– И?

– И я могу остаться здесь, а у тебя есть двести баксов?

– Ты должно быть сумасшедшая. Ты прошла через все это, чтобы предложить мне пять тысяч, а у тебя нет двух сотен?

– У меня есть они, Берк. Просто у меня их нет здесь. Я не могу носить их с собой, не так ли?

– Я уже выложил сотку за это место.

– Я принесу твои деньги завтра – встретимся здесь в полдень?

Я просто посмотрел на нее, ее глаза все еще были мертвы. Но Мишель, должно быть, доверяла ей, если передала ей это сообщение.

– Берк, если ты сделаешь это, клянусь, ты никогда не пожалеешь об этом.

– Я уже жалею.

– У меня нет ничего, чтобы дать тебе, ничего, кроме моего тела и я уверена, что ты его не хочешь. – И вдруг, черт возьми, ее мертвые глаза намокли и она заплакала.

И вот Берк, великий мошенник, никогда не попадавшийся городской браконьер, сидит на диване и утешает плачущую шлюху почти три часа, а затем дает ей двести долларов и везет ее обратно на улицы. До того, как я вошел в эту комнату, Денди был опарышем. Теперь он стал опарышем, который должен мне денег.

[1] Ride ’Em Jewboy

Вернуться к — Глава 24 / Перейти к — Глава 26

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s