005. Настоящий мир.

Вернуться к — Художественная литература

The Real World
Эндрю Ваксс
Перевод: Святослав Альбирео

Оригинал взят http://vachss.com/av_books/short_stories/real_world.html

Это началось с глупости, которые, обычно, случаются с детьми. Знаете, есть дела такого рода, с которыми дети думают, что могут справиться сами. Может это случилось потому, что мы оба отцы — Хэнк и я.

Его зовут — Хэнк. На самом деле, я о нем не многое знаю, кроме того, что он живет за несколько кварталов от меня. В небольшом придорожном доме, таком же, как мы, построенном сразу после войны, для вернувшихся солдат. Вторая мировая, это не та война на которой я был. Та, на которой был я, не имеет названия, только место, где она шла.

Я имею в виду, люди называли ее по-разному, в зависимости от того, как они на это смотрели. даже ребята, которые там были, называли ее по-разному.  Вьетнам. Нам. Заграница. Это не имеет значения. Все, что мы знали — это то, что мы где-то за пределами Мира. Мир, это то, о чем мы, привыкли говорить там. Мы, бывало, все время говорили о том, чтобы вернуться в Мир.

Никто и никогда в Мире не называл его так. Забавно, да? Поэтому я всегда думал, что это особое название, которое использовали только солдаты.

Пока я не попал в тюрьму. Там, парни называли мир Миром тоже. И они говорили так же — что они не могут дождаться, когда выберутся в Мир.

Темы, о том, что они сделают, когда выйдут, были теми же, что и у ребят, которые были заграницей. Я не имею в виду, что дела были теми же. Я говорю, что у разных парней и дела разные… Я не знаю, ну, цели. Так, некоторые парни заграницей говорили о том, что когда вернутся, получат работу, найдут девушку, женятся, заведут детей… все такое. А некоторые говорили о торговле наркотиками или угоне машин. Или об изнасиловании женщин. Только в этом разница. Но они одинаковые, армия и тюрьма: люди говорили о том, что собираются делать, когда вернутся. И парни, которые навсегда остались и в армии и в тюрьме, называются одинаково — смертники.

И еще в одном оба этих места были одинаковы — люди попадали туда по разным причинам. В моем взводе были ребята, которых завербовали. Некоторые были там, потому что они хотели воевать. Ради Америки — как они говорили. Вскоре, они перестали так говорить. Я имею в виду, через некоторое время становилось все труднее ответить, почему вы тут. Единственное, что вы знаете наверняка, это то, что вы не хотите тут быть. От парней, которые действительно хотели там быть — все держались подальше.

Были и другие, которые думали, что это хорошая возможность. Они хотели изучать торговое дело, может быть, пойти в колледж, когда вернутся. Некоторые даже думали, что сделают карьеру, как их отцы. А также, парни, которые должны были там быть, те, которые специально обучены воевать, те, для которых это выбор всей их жизни, ну, вы понимаете, что я имею в виду.

Поэтому, из-за вот этих, последних ребят, я никогда не обвинял войну, в том, что попал в тюрьму. Я имею в виду, я бы попал в тюрьму до войны, в любом случае, судья просто дал мне отсрочку. Все были против войны тогда, поэтому они искали ребят, которые бы отправились туда. Когда общественный защитник сказал судье, что я хочу поехать на войну, судья стал серьезным. Потом он сказал, что я хороший парень, и драки, за одну из которых, меня забрали — и в которой один парень серьезно пострадал — ну, случаются в бедных кварталах.

Это было когда я жил в городе. Мы никогда не называли те места, где мы жили кварталами, как судья, но мы знали о границах. Все случилось, когда те, другие парни, перешли границу.

Тогда у меня был плохой характер. Действительно плохой характер. Я пил. Алкоголь только ухудшал мой характер. Я знал это, но мне нравилось пить. Но несмотря на то, что было много дури в моем… квартале, я никогда не принимал наркотики.

Никогда, до тех пор, пока я не оказался там.

Я потерял свой характер в Армии. Я не имею в виду, что я сошел с ума. Я имею в виду, я потерял дурной характер. Он исчез. Вскоре я перестал и пить. Это было после того, как я выяснил о себе кое-что. После, я получил свою Особую Специальность[1]. Я был в пехоте, сперва. Это, вообще-то, совсем не Особая Специальность. Я имею в виду, это не как если бы ты был механиком, разбирающимся в вертолетах, или связным — ничего такого, что можно было бы использовать в Мире.

Поэтому я бросил пить и никогда больше не курил дурь, это была просто травка, но ни ее, никакую другую наркоту.

Было еще кое-что, плохое и, в то же время, хорошее. Хорошее — потому что ты теперь не боялся ходить в джунгли. А мы это делали большую часть времени. Вот что делала пехота. Плохое — то, что ты становились тупым. Тебя переставало волновать, убьют тебя или нет. Или, наоборот, ты параноидально начинал палить по листьям, стоило им шевельнуться. Все это могло убить тебя — поэтому, мы должны были быть тихими.

Этому я там научился, как быть тихим.

Однажды меня подстрелили. Когда я был еще в пехоте. Не такое уж сильное ранение. Не «ранение на миллион долларов», как оно называлось, когда оно было достаточно серьезное, чтобы тебя отправили обратно, в Мир, но не такое сильное, чтобы ты стал калекой. Лучшее, что могло дать ранение, это быть серьезным, чтобы тебя отправили домой и демобилизовали. Они измеряли неспособность воевать в процентах, например, десять процентов неспособности или тридцать или еще сколько-то.

Меня ранили в ногу. Даже не пулей, осколок от минометного залпа, попал под навес, где мы окопались. Я не вернулся в Мир. Они дали мне медаль. Пурпурное сердце. У некоторых ребят был целый букет из них. Никого это не волновало, кроме лейтенантов и смертников  — вот они сильно хотели их заполучить.

Когда я вернулся в Мир, я просто плыл по течению какое-то время. Как и многие ребята. Я знаю, потому что я встречался с ними в тех же местах, где я болтался.

Я попал в тюрьму за воровство. За ограбление, точнее. Есть разница. По крайней мере, для закона. Первое, это когда ты берешь что-то, что не твое. Второе, то же самое, но когда ты забираешь это у человека. В общем, общественный защитник рассказал судье ту же историю, что и в первый раз. Я не имею в виду, что это был тот же парень, общественный защитник, он только рассказывал то же самое. Но на этот раз, вместо того, что я собираюсь послужить своей стране, он сказал, что я уже послужил ей, понимаете? Судья был одним из тех либералов. У него были длинные волосы и все такое. Вероятно, он был против войны. Или он был в юридической школе и не должен был идти воевать. Или еще что-то. Я знаю, что он никогда там не был, потому что я всегда могу это отличить. Но теперь это так… модно презирать ветеранов вьетнамской войны. Поэтому он сказал большую речь и дал мне пять лет. Вместо двадцати пяти, которые он мог мне присудить, как сказал адвокат. Как если бы он провел очень хорошую работу. Адвокат, не судья.

Меня это сильно не волновало. Я подумал, что тюрьма такая же, как Армия. А охранники, как вьетконговский освободительный фронт. Но все было не так. Главным образом, заключенные воевали друг с другом. Обычно расовые разборки, но это могло случиться из-за любой нелепости. Это было похоже на Армию, но не так сильно. И почти никогда конфликты не выходили за рамки.

За исключением лейтенантов. Их никто не любил. С ними нельзя было бороться — это сразу отправляло тебя в тюрьму, даже хуже, — но были ребята, которые бросили гранату, прямо в траншею, где окопался один лейтенант. Все это видели, но никто ничего не сказал.

В тюрьме, большинство охранников были белыми. А большинство заключенных черными. Вроде как в Армии тоже, за исключением того, как я сказал, никто не думал, что охранники были лейтенантами, если вы понимаете, о чем я говорю.

Там было много убийц. Они никогда не называли себя так, они называли себя киллеры. Если бы они побывали в Армии, особенно в пехоте, они бы знали разницу.

В любом случае, меня не волновало, как они, там, себя называют, поэтому, я ничего не говорил никогда.

Знаете, что забавно?  В Армии я никогда не изучал что-либо полезное для жизни в Мире. В тюрьме, я тоже не научился ничему полезному для жизни в Мире. Но то, чему я научился в Армии, помогло мне в тюрьме. И я думаю, что если бы я сначала попал в тюрьму, то это помогло бы мне в Армии. Странно, да?

Как бы то ни было, я возвращался отовсюду. Каждый раз я возвращался в Мир.

Что я делаю сейчас? Я вожу грузовик. Так что я провожу много времени в дороге. У меня никогда, на самом деле, не было дома и это было нормально. До тех пор, пока я не встретил Норин. Она работала на одной из остановок. Я не имею в виду «работает», как когда говорят «работающая девочка».

Понимаете, на всех остановках грузовиков есть шлюхи. «Партия ящериц» как их называют. Вы даже можете позвонить заранее на остановку, сделать заказ, если хотите. Но Норин была официанткой. Еще она, иногда, сама готовила.

Мне она по-настоящему нравилась. Она говорила о том, в чем я совсем не разбираюсь, но мне все равно нравилось ее слушать. И вы знаете, что мне нравилось в ней больше всего? Она писала мне письма. В дорогу, так, что они меня ждали на следующей остановке. За все время, что я был в Армии, я никогда не получал писем. И за все время в тюрьме тоже.

Норин была мать-одиночка. Так она и сказала: «Я мать-одиночка». Я даже не понял, что она имела в виду, пока она не объяснила. У нее был сын. Льюис, его звали. Ему было девять лет. У Льюиса не было отца. Я не имею в виду, что Норин была в разводе, она и замужем-то никогда не была. Она сказала, что она знает, кто отец. И что он тоже знает о ребенке. Но он никогда не появлялся с тех пор, как узнал, что она беременна. Она сказала Льюису, что его отец умер в результате аварии. До того, как он родился. Льюис, я имею в виду, а не отец.

Норин и я поженились. У нее была маленькая квартирка. Всего лишь одна спальня. Льюис спал в спальне. Норин спала на раскладном диване в гостиной. После того, как мы поженились, она спросила меня, хочу ли я, чтобы мы спали в спальне? Я сказал ей, что это комната Льюиса. Она крепко обняла меня, до боли.

Я думаю, что я действительно нравился Льюису. Он никогда много не разговаривал, но это нормально, потому что я тоже много не болтаю. Но мы делали всякие вещи вместе. В основном, смотрели телевизор и играли в карты. И в компьютерные игры, в этом он был хорош. Я никогда не брал его на рыбалку или куда-то еще, вроде этого. Льюис не любил спорт, даже не любил смотреть его по телевизору.

В маленьком доме, у Льюиса все-таки была собственная спальня. У нас с Норин тоже, прямо в гостиной. Это было мило. Я всегда был рад вернуться домой. Мы с Норин оба работали, так что все было в порядке.  Так мы внесли залог за дом, экономя вместе. Я купил его по программе жилья для ветеранов войны. Это был первый раз, когда я что-то получил за то, что был в Армии. Я даже не знал, что мог это сделать, но мужчина из банка рассказал нам об этом.

Льюис, бывало, просил рассказать ему об Армии. Я никогда ему много не рассказывал. Это не значит, что я говорил ему заткнуться и оставить меня в покое, я бы никогда этого не сделал. Я просто говорил ему, что это было давно и что это было по-разному, для разных людей, в зависимости от того, про кого ты спрашиваешь. Хотя он однажды спросил у меня кое-что. Его класс собирался на экскурсию в Вашингтон. Вы знаете, у них есть памятник всем тем, кого убили там. Так вот, Льюис спросил меня, не хочу ли я, чтоб он посмотрел, есть ли в списке имена тех,  с кем я служил. Я сказал, что те, с кем я служил не были убиты. Мне было жаль ему лгать, но правда была еще тяжелее. Норин всегда делала так, чтоб ей было тяжелее, а Льюису легче, и я решил поступать так же.

Я даже прочитал про это книгу. Как быть хорошим отцом, я имею в виду. Но книга не имела для меня смысла. Я хочу сказать, там ничего такого не было. Как будто человек, который ее написал ничего не понимает. Ну, или я ничего не понимаю.

Льюис спросил меня, есть ли у меня какая-нибудь медаль? Я сказал ему — нет. Они не выдавали никаких медалей за то, что я делал.

Я думаю, что я бессвязно разговариваю. Норин говорит, что я так делаю, когда мне не нравится то, что я собираюсь сказать. Так же, если я собираюсь исчезнуть на несколько недель в поездке, это занимает у меня несколько часов, просто чтобы сказать ей об этом.

Ну так вот, это была просто небольшая драка. Между двумя детьми. Этот парень, ребенок Хэнка  — его тоже зовут Хэнк, они зовут его Младший — и Льюис. Я полагаю, что Льюиса немного побили, но не сильно. Он даже не расстроился из-за этого. Но тот парень, Хэнк, он спятил. Даже несмотря на то, что Льюис не победил в драке, он побил Младшего.

Льюис не считал, что он победил, но, может, Младший не считал, что и он победил.

Так вот, Хэнк пришел к нашему дому. Он постучал. Меня не было дома. Норин рассказала мне об этом. Хэнк кричал, что Льюис должен выйти и получить то, что ему причитается. Норин разозлилась. Я не знаю, что произошло дальше, но я знаю, что Хэнк ударил ее. Это была пощечина, я думаю, на самом деле. Тогда Льюис разозлился и попытался пырнуть Хэнка кухонным ножом. Хэнк отбивался от него и ударил Льюиса. Тогда Норин попыталась, на самом деле, покончить с ним, но она не смогла. Все это случилось, когда меня не было.

Я не думаю, что Норин рассказала бы мне об этом. Но она знала, что Льюис расскажет, и решила, что лучше мне узнать от нее. Я сказал, что я не выйду из себя, и она мне поверила. Это было справедливо — она никогда не видела, чтоб я выходил из себя.

Я пошел повидать Хэнка. Он вышел и я сказал ему, что он был не прав. Ему не следовало бить мою жену или моего ребенка. Он сказал, что Льюис не мой ребенок. Мне стало нехорошо. Не из-за себя, мне все равно. Но я знаю, как дети к такому относятся. И если Хэнк это говорил, возможно, младший тоже что-то такое сказал. А может, все дети что-то такое говорили. Льюис всегда всем говорил, что я его отец, так что это было то же самое, что назвать его лжецом. А Льюис не лжец, так же, как и его мать.

Хэнк говорил так же и другое. О Норин. Я думаю, что он пытался меня разозлить. Он сказал, что был там. В Наме. Он был зеленым беретом, он сказал. Занимался рукопашным боем. Сейчас он тренировал Младшего и Младший собирался побить Льюиса однажды.

Я не разозлился. Я сказал ему, что тоже там был. И понял, что драки, как эта, глупость. Я понял это там. Он сказал, что я был панком. Это было привычно, я знаю, что люди так обо мне говорят.

Он спросил, не хочу ли я выйти. Я сказал, что мы уже снаружи. Это разозлило его еще больше.

Тогда он сказал, что мы должны с этим разобраться. Он спросил меня, знаю ли я где находится старый завод. На краю города. Он был заброшен сейчас. Даже дети не ходят туда играть, потому что там повсюду валяется много старых раскуроченных станков и легко пораниться. Норин никогда бы не позволила Льюису туда ходить.

Я сказал ему, что да, я знал, где это.

Тогда он спросил меня, есть ли у меня дома оружие. Я ответил, что есть.

Он сказал, что у него тоже. И мы должны встретиться на заводе и разобраться с этим. Я сказал ему, что он чокнутый. Перестрелок не бывает в Мире. Он сказал, что если я не сделаю этого, когда я уеду в рейс, он придет к Норин. Он сказал, что это настоящий Мир. Он и другое говорил.

Поэтому я здесь, на заводе. Жду Хэнка.

Это не заняло много времени. Я делал это раньше. Много раз.

После того, как я закончил с пехотой, я получил свою настоящую Особую Специальность. Которую я никогда не использовал в Мире до этого случая.

Голова Хэнка появляется в поле моего зрения. Я останавливаю взгляд на его переносице, следя, как он идет вперед. Он держит пистолет, прямо у бедра его камуфляжных штанов.

Я жду, пока мое дыхание полностью выровняется. Я делаю это, между двумя ударами сердца.

А потом я иду обратно, в настоящий Мир.

[1] MOS — аббревиатура для отрядов особого назначения в армии США.

Вернуться к — Художественная литература

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s