Настроение вечера

#mood_of_the_evening сегодня с ними барабанил не Христо, а другой вьюнош. Х бы з его знал, как его зовут. Некоторые наташи с ебальцами гордыми, не все знакомятся.
Смотрите трансляции у Оль Альбирео — они теперь будут интереснее, потому что я буду комментировать, аки акын. В своем, конечно, стиле ^__^ — няшном. Ну, вы понимаете, хехе.

https://www.facebook.com/Ol.Albireo/videos/10212188133732209/
https://www.facebook.com/Ol.Albireo/videos/10212188705626506/

https://www.facebook.com/Ol.Albireo/videos/10212189533847211/

Бургаский вечер и

Группа Пафкаторите: Мариян Ковачев (проект Месечина), Илия Минчев, Христо Петканов. Заказать альбомы и договориться о концерте можно в фб группах @MESECHEENA (Месечина) и @PAFKATORITE (Пафкаторите)
Music band «Pafkatorite»: Mariyan Kovachev (Mesecheena project), Ilia Minchev, Hristo Petkanov. To order albums or hire for a concert write to the MESECHEENA fb group, and PAFKATORITE.
https://www.facebook.com/MESECHEENA
https://www.facebook.com/PAFKATORITE

#music #musiceveryday #street #streets #streetmusic #musiclife #Mesecheena#Месечина #MariyanKovachev #МариянКовачев

Современная целеустремленность

Tanya Volo

Бывают такие дни, когда ты считаешь человека чересчур амбиоциозным потому, что его жизненные планы включают ещё что-то, помимо «не сдохнуть» -)

Семья

#семья #familyofchoice Потому что мыслить нужно системно. До людей не доходит, что дети — это люди. Это они будут принимать законы, когда вы будете немощными. Все говнолюди, которые были, есть и будут — они кем-то воспитаны так.

Andrew Vachss

The maltreated child cries, “I hurt!” If we don’t listen, and listen quickly, the same cry for help will turn prophetic—the unanswered plea for help will evolve into a deadly pattern.

Only a tiny percentage of abused children actually die from their torture, but the survivors are the recruits for an ever–growing army of predatory criminals. Today’s victim is tomorrow’s predator.

Does this mean that every abused child will grow into a monster? No. But when the monster does emerge, the fallout is incalculable.

время охуительных историй %))))

#семья #familyofchoice

Занимательная история. Некнига для чтения

Все наверняка знают про яблоко раздора, из-за которого перессорились Гера, Афина и Афродита, а потом полегло по подсчетам археологов 31 тысяча совершенно левых троянских людей, а если верить Гомеру, то в сто пятьдесят четыре раза больше, чем дохуя. Однако мало кто знает, что в Китае тоже случалась подобная история, только вместо яблока был персик, вместо Геры, Афины и Афродиты ‒ Гунсунь Цзе, Тянь Кайцзян и Гу Ецзы, вместо Эреиды ‒ известный хитрожопый министр Янь-цзы, а на место Париса ‒ можете выдыхать, китайские имена закончились ‒ никого не нашли, и в этом-то вся суть истории.

В некотором царстве (на самом деле Ци), в некотором государстве (на самом деле в Китае) жил-был государственный муж Янь-цзы. Янь-цзы славился своей непревзойденной изворотливостью и являлся живым воплощением поговорки «мал клоп, да вонюч» — ростом он даже по китайским меркам не удался, но если кто пробовал его раздавить, потом долго не мог отмыться.

К примеру, однажды его отправили послом в соседнее царство Чу. В тот период, надо сказать, на территории Китая существовал не один Китай, а много разных маленьких Китаев, каждый со своим названием, претензиями, геополитическими интересами и желанием показать остальным Китаям, что именно он тут самый раскитайский Китай. Все эти мелкие царства непрерывно мерялись пиписьками, а когда на линейке заканчивались деления, собирали войско и доказывали правоту пиздюлями, захватывая друг друга с веселыми убийствами, грабежами, погромами, изнасилованиями и прочей усладой души. Так вот, однажды Янь-цзы отправили послом в царство Чу. Чуский ван довольно нервно воспринял известие и решил прямо с порога показать новому посланнику, что на писькомерной линейке под его, Янь-цзов, росточек даже делений не предусмотрено. С этой целью велел прорубить в стене маленькую дверцу и запустить гостя через нее, а не в парадные ворота. Прибывший Янь-цзы посмотрел на новые ворота вопреки ожиданиям вовсе не как баран.

‒ Это что? ‒ поинтересовался он у привратника.
‒ Ворота, ‒ с неохотой ответил привратник, поскольку слава Янь-цзы опережала его, вопя в мегафон, а отхватить за дерзость от вражеского недомерка было бы очень, очень позорно. ‒ Специально для вас вот… эта. Милости просим.
‒ Я, что ли, в собачье царство приехал? ‒ громко поинтересовался Янь-цзы у окружающих.
Окружающие переглянулись сперва меж собой, потом с камешками под ногами. С Янь-цзы переглядываться никто не хотел.
‒ Через собачью дверь входят только в Собачье царство, ‒ досказал Янь-цзы, выдержав драматическую паузу. ‒ Еще раз спрашиваю – уж не к суч эээ в собачье ли царство я приехал, сыновья вы сук эээ да что ж такое, отечества вы своего?
‒ Да мы поняли, поняли, ‒ поспешно сказали стражники и открыли перед гостем парадный вход.

Наблюдавший эту сцену из окна своего терема с загнутыми уголками крыши да ставнями расписными чуский ван понял, что дерьмо только что стало реальным.

Пасовать перед этим возмутительным шкетом означало попрать ногами все 189 табличек с именами предков, а потому спустя пару дней в уме его созрел новый план. На сей раз, призвав Янь-цзы пред светлы свои очи, ван елейным голосом осведомился, нешто ж в царстве Ци люди закончились.

— Чойта закончились, — удивился Янь-цзы. – Да у нас людей столько, сколько полстолька в других царствах нет, вон сколько. Да мы рукавами солнце закроем. Хуле вы тут.
— А коли так, — ехидно продолжил ван, — чего ж это тебя, убогого, к нам в царство Чу послом отправили, других что ль не нашлось?
— Так ведь у нас правило есть, — глазом не моргнув, ответил Янь-цзы. – Ежели государь в стране годный, посылают к нему годного посла, а ежели государь придурок, то и посла ему под стать подбирают. Я, милостивый ван, в нашем царстве Ци самый никчемный человек. Вот меня и послали сами знаете куда.

У чуского вана со свистом вынесло маковку.

Про Янь-цзы еще много чего можно было бы рассказать, однако эта история про то, как он хитрожопым махом троих убивахом.

Как вы помните, жили-были в Китае три богатыря — Гунсунь Цзе, Тянь Кайцзян и Гу Ецзы. Как-то раз Янь-цзы проходил мимо их маленькой геройской пирушки, но герои были настолько поглощены состязанием, у кого мудя стальнее, что на низкорослого министра не обратили никакого внимания.

— Кхе-кхем! – сказал Янь-цзы, решив, что без положенных по протоколу поклонов не уйдет.
Богатыри нехотя заправили мудя под полы одежды.
— Ты хотел чего-то, отец? – вальяжно осведомился один из удальцов.
— Да нет, не то чтобы, — кротко ответил Янь-цзы и направился в приемную к вану маленькими шажками.
Зайдя в приемную, он хлопнул дверью и припал к ней спиной.
— Беда, государь. Под носом Вашим зреет самая непотребная смута, трех змей пригрели Вы, о государь, на двух своих сосках и на пупке, горе нам, горемычным, ибо не положиться нам на змей сиих, коли взымнется восстание или еще какая поебень.

У государя выпала изо рта половинка недокушанного персика.

‒ Янь-цзы, аль ты перегрелся? – с надеждой уточнил он, хотя знал, что коли Янь-цзы взялся обличать, то только от большого государственного ума и по делу.
‒ Три оплота Вашей небесноодобренной государственности не имеют почтения к вышестоящим, ‒ убил надежду Янь-цзы. ‒ Можно ли на них положиться в случае смуты, если они сейчас ягодиц от циновки не отрывают, коли старший в палаты входит? Истину говорю Вам, государь, ежели сейчас они смеются над Вашим министром, не нассут ли они на Вашу могилу, когда повстанцы повесят Вас на Ваших же небесноблагословенных кишках и разнесут части Вашего триждысакрального тела по всей Поднебесной, так что для похорон останется только Ваше ухо и пол-яйца, благослови их Небо?

У государя задрожали губы.

— Но как же я от них избавлюсь? – заскулил он. – Они же такие сильные.
Янь-цзы глянул на него с светлым лицом.
— У Вас еще персики остались?

Вечером того же дня в стан трех удальцов прибежал запыхавшийся гонец с двумя персиками и приложенной к ним запиской: «Да достанутся сии песризчркнт персинрбрч персики тому, кто превзошел остальных в величии».

— Оооо! – радостно провозгласил Гунсунь Цзе, ласково отбирая персики у гонца, а гонца не менее ласково выдворяя прочь пихом левой руки. ‒ Это же как раз мне!
Гонец поспешно выбрался из-под рухнувших из стены, куда его впечатал ласковый пих, кирпичей и дал деру.

‒ Я же как раз третьего дня на горе уебашил дикого кабана. Дерзкая свинья такая, но куда ей. А второго дня вот тигра тоже уложил. Молодого, правда, но здорового. Вон как твой сарай. Так что персики по праву мои, ящетаю.

И с этими словами сгреб персики ладонью одной руки.

— Минуточку, — подал голос Тянь Кайцзян. ‒ Ты тут своим скотным двором не хвастайся, тигра он блядь уложил с кабаном, может еще и зяблика завалил? Я тут давеча вышел за шатер отлить, глядь, а там целое войско подкрадывается, а у меня в кармане только нож бутерброды резать, что я, бутерброды этим козлам отдавать буду? И покрошил их всех на лишние бутерброды, чтоб и войско тоже не обездолить. А голов-то было десять тысяч и еще четыре человека. Отдай персики!

И, не дожидаясь ответа, сам себе их отдал.

Гу Ецзы следил за перемещениями персиков, как за мячиками для пинг-понга, и когда осознал, что ему не досталось, смертельно обиделся.

— Вы два молокососущих промудохуеблядца, ‒ сообщил он корешам. ‒ Что б вы знали, когда я давеча переправлялся через Хуанхэ на коне, его попыталась спиздить плотоядная хуанхэхочная черепаха. Я пробежал по дну тысячу шагов, упиздошил ее, спас коня, и когда вышел с ним на руках из воды, держа в зубах голову черепахи, люди на берегу приняли меня за речное божество и организовали в честь меня культ, вот акварельные зарисовки меня рядом с моей статуей. Руки свои грязные убрали с персиков моих прямосичас.

Гунсунь Цзе и Тянь Кайцзян уставились сперва на акварельные зарисовки, потом друг на друга.

‒ Неловко вышло, ‒ заключил Гунсунь Цзе.
‒ Да что там, — удрученно ответил Тянь Кайцзян. ‒ Позор самый настоящий, так-то. Нахвастались мы тут с тобой, а он, смотри, с черепахой да с лошадью. Венки возле памятника, опять же.
‒ Стыдно, ‒ сказал Гунсунь Цзе.
‒ Да вообще пиздец, ‒ подтвердил Тянь Кайцзян.

Оба богатыря обнажили мечи.

‒ Э, э, пацаны! ‒ разволновался Гу Ецзы. ‒ Вы чего это… Вы эта… Ну вы не того!!! Да возьмите каждый по персику, мне не надо!
‒ Прости, братан, ‒ сказали богатыри. ‒ Твои персики, признаем. Не можем жить боле с таким позором. Не поминай нас хулей.

И дружно перерезали себя горла.

Гу Ецзы остался стоять над фонтанирующими кровью телами с персиком в каждой руке.

‒ А-ху-еть, ‒ произнес он, когда к нему вернулся дар речи. ‒ То есть, вместо того, чтобы поделиться с друзьями персиками и боевой славой, я хотел сожрать оба персика в одно жало. За щеки хотел их спрятать, как последний хомяк. Предпочел персики моим боевым товарищам. Не мог даже один персик им на двоих отдать, чтобы они его меж собой поделили. И кто я после этого?

Гу Ецзы замолчал, прислушиваясь.

«Ебло-цзы!» — прошептал ветер, подувший из внешних покоев.

‒ И то правда, ‒ согласился Гу Ецзы. ‒ Нет мне прощения. В жопу ваши персики.

И отринув персики, вопреки собственным словам не в жопу никому, а в угол покоев, Гу Ецзы обнажил меч и перерезал себе горло, чтобы воссоединиться с павшими товарищами.

‒ Хи-хи-хи, ‒ сказал Янь-цзы из-за двери, отметив, что слово «Ебло-цзы» было очень удачным и его надо запомнить. ‒ Будете знать, как не уважать старших.

И маленькими шажками понес государю благую весть.

А мораль сей басни такова – товарищи важнее любого персика. Даже если это целых два персика.