Воспитание лебедей

#воспитание_лебедей #Человеки #пульс_жизни Именно. Поэтому я не люблю обрывки, клочки искусства — кино без смысла, одна нелепая картинка, музыка без интеллекта, книги без идеи. Жизнь диалектична. И искусство тоже. А вы суете сейчас свой мусор в сферу искусства. Исскуство то, что воспитывает жизнь эстетически, а если не воспитывает, то это не искусство, так выкидыш чьего-то мозга. И чтобы воспитывать эстетику, это творчество само должно отвечать всем законам эстетики.

Целое называется механическим, если отдельные элементы егo соединены только в пространстве и времени внешней связью, а не проникнуты внутренним единством смысла. Части такого целого хотя и лежат рядом и соприкасаются друг с другом, но в себе они чужды друг другу.
Три области человеческой культуры — наука, искусство и жизнь — обретают единство только в личности, которая приобщает их к своему единству. Но связь эта может стать механической, внешней. Увы, чаще всего это так и бывает. Художник и человек наивно, чаще всего механически соединены в одной личности: в творчество человек уходит на время из «житейского волненья» как в другой мир «вдохновенья, звуков сладких и молитв». Что же в результате? Искусство слишком дерзко-самоуверенно, слишком патетично, ведь ему же нечего отвечать за жизнь, которая, конечно, за таким искусством не угонится. «Да и где нам, — говорит жизнь, — то, — искусство, а у нас житейская проза».
Когда человек в искусстве, его нет в жизни, и обратно. Heт между ними единства и взаимопроникновения внутреннего в единстве личности.
Что же гарантирует внутреннюю связь элементов личности? Только единство ответственности. За то, что я пережил и понял в искусстве, я должен отвечать своей жизнью, чтобы все пережитое и понятое не осталось бездейственным в ней. Но с ответственностью связана и вина. Не только понести взаимную ответственность должны жизнь и искусство, но и вину друг за друга. Поэт должен помнить, что в пошлой прозе жизни виновата его поэзия, а человек жизни пусть знает, что в бесплодности искусства виновата его нетребовательность и несерьезность его жизненных вопросов. Личность должна стать сплошь ответственной: все ее моменты должны не только укладываться рядом во временном ряду ее жизни, но проникать друг друга в единстве вины и ответственности.
И нечего для оправдания безответственности ссылаться на «вдохновенье». Вдохновенье, которое игнорирует жизнь и само игнорируется жизнью, не вдохновенье, а одержание. Правильный не самозванный смысл всех старых вопросов о взаимоотношении искусства и жизни, чистом искусстве и проч., истинный пафос их только в том, что и искусство и жизнь взаимно хотят облегчить свою задачу, снять свою ответственность, ибо легче творить, не отвечая за жизнь, и легче жить, не считаясь с искусством. Искусство и жизнь не одно, но должны стать во мне единым, в единстве моей ответственности.

Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества

No photo description available.

семья

#семья #familyofchoice #Законы_Жизни #иэтовсеонем#Благодатная_земля

«Много лет назад я управлял тюрьмой строгого режима для «агрессивных и жестоких малолетних». Большинство сотрудников были бывшими заключенными, многие из них выросли в этих же стенах.

Был только один способ заставить это место работать, изменить парадигму «подражать угнетателю». Эта хищная система управляла персоналом, когда они были детьми, теперь управляла детьми за решеткой, за решеткой, которая все еще излучала молекулярную память обо всем зле и ужасах, совершавшихся на протяжении поколений.

Вместо того, чтобы «разрядить» гнев, нам пришлось перефокусировать его. Вместе. Всем вместе.

На огромной бетонной плите верхнего яруса я написал такие слова:

Если на тебя нельзя рассчитывать,
Тебя нельзя и учитывать.

Это то, как мы жили тогда. Это то, как те из нас, кто все еще тут, живут сейчас.»

Andrew Vachss

Decades ago, I ran a maximum–security prison for «aggressive-violent youth.» Most of the staff were ex–convicts, many of whom had grown up inside those same walls.

There was only one way to make that place work, which was to change the «imitate the oppressor» paradigm. That predatory system had ruled the staff as kids and was now ruling the kids behind bars, bars that still vibrated with the molecular memory of all the evil and ugliness, committed over generations, inside them.

Instead of «defusing» the anger, we had to refocus it. Together. All of us, together.

On a huge slab of concrete at the end of the upper tier, I painted these words:

If you can’t be counted «on»
You can’t be counted *in*

That’s what we lived by then. That’s what those of us who are still standing live by now.