Спартак в культуре

Образ Спартака в современной культуре удивительно ярок и широко распространен.

Отчего «удивительно»? Потому, что при ближайшем рассмотрении, Спартак отнюдь не является ключевой фигурой исторического процесса, и, несмотря на то, что он и его восстание  сыграли драматическую и заметную роль в истории Римской империи, в действительности многие моменты его судьбы до сих пор являются загадкой, или освещены недостаточно.

У историков, по-прежнему, нет единого мнения о происхождении, национальности и социальном статусе Спартака (до пленения), весьма под вопросом его национальность, и по-прежнему нет ясности с тем, когда же и где он погиб.

Однако, сам образ предводителя восстания гладиаторов и рабов, сбившего колодки и взявшегося за оружие, чтобы умереть свободным, и сейчас не оставляет людей равнодушным.

Разумеется, интерес этот обусловлен объективными факторами. Спартак был в одинаковой степени привлекательной фигурой как для людей западно-либеральной цивилизации, ставящих «свободу» в качестве одной из базовых общественных ценностей, так и для набирающего с 19-го столетия обороты революционного движения, превратившегося в международную социалистическую общность к середине века 20-го. Образ несгибаемого бойца, раба, избавившегося от оков ради того, чтобы умереть свободным, стал неизменно привлекательным образчиком истинно свободного человека. Однако, разумеется, восприятие фигуры Спартака весьма различалось.

«Спартакисты», Январское восстание в Берлине, 1919 г.

Ярко иллюстрируют эту разницу образцы западного кинематографа.

Так, знаменитым стал американский фильм, снятый в 1960 году режиссёром Стэнли Кубриком по одноимённому роману Говарда Фаста об историческом событии — восстании Спартака. Фильм получил четыре премии «Оскар», однако образ, созданный актером Кирком Дугласом, показался критикам недостаточно живым и шаблонным.

Сделанный на волне популярности историй Древнего Рима и Древней Греции, «Спартак» на протяжении всего времени создания контролировался продюсерами, которые хотели повторить успех «Бен Гура» и никак не хотели давать режиссёру снимать так, как он хочет. Именно поэтому от фильма, хоть его и делал Кубрик, так и веет «голливудщиной», морализаторством и откровенной высокопарностью.

Интерпретация событий восстания в фильме сразу невольно наводит на мысли о неком особом восприятии режиссером роли Спартака – в частности, в фильме Спартак изображен рабом от рождения, хотя все исторические источники сходятся на том, что большую часть жизни Спартак был свободным, более того, был воином. При этом кубриковский Спартак управляет войском восставших единолично (хотя в действительности он был лишь одним из их лидеров), но на протяжении всего фильма не может с ними по-настоящему совладать. Сцена гибели Спартака на кресте в конце фильма является вымыслом кинематографистов, однако и в ней, помимо героического пафоса «убитого, но не сломленного» имеется отсылка к року и непреложности.
Спартак Кубрика – это скорее слабый человек, который в силу обстоятельств вынужден был стать сильным, чем закаленный и опытный боец, проигравший лишь из-за неравенства сил.

Еще более шаблонным и плоским вышел образ руководителя восстания рабов в фильме Роберта Дорнхельма, снятый в 2004 году. Несмотря на то, что эта картина, как утверждается, была более приближена к оригинальному тексту романа, она сохранила основную массу вымыслов и ходов Кубрика, что сделало её достаточно малоинтересной, да к тому же менее зрелищной.

Сериал «Спартак: Кровь и Песок», вышедший на экраны в 2010 году, как ни странно, снят по сценарию, более приближенному к классическому. Спартак в нем – свободный человек, фракиец по национальности, он взят в плен римлянами за мятеж, будучи ауксилрием где-то на Балканах, и далее в целом сюжет повторяет историю, донесенную до нас римскими источниками. Беда в том, что направленность сериала самого начала носила не исторический, а потребительский характер, — фильм переполнен сценами подчеркнуто-кровавого насилия, эротикой (подчас весьма грубой и неестественной), грубой лексикой и достаточно скучными перипетиями интриг в доме ланисты Батиата и местной политики. Между тем, авторы сериала, возможно, даже и не вольно, показали широко известную историю с неожиданной стороны, подчеркнув, что путь Спартака, как лидера восставших рабов, — в первую очередь путь боли, грязи и утраты. Впрочем, несмотря на это фильм все равно довольно скучно смотреть.

kinopoisk.ru

Таким образом, очевидно, что именно героика революционера, подрывающего основы и символизирующего освобождение от рабства, для западного зрителя и творца оказались даже где-то вторичными.

В то время как в социалистических странах, а также просто в среде революционно настроенных людей, именно эта сторона образа Спартака с самого начала были главенствующими. В этом качестве Спартак стал легендой еще при жизни, и именно оно было подхвачено советской культурой.

Кинематограф в СССР был на уровне существенно более низком, нежели в Голливуде, и единственный фильм, снятый в 1929 году на Одесской киностудии, даже современникам виделся достаточно слабым, так, Илья Ильф иронически называл его «халтурой». Образ Спартака был распространен в советском обществе очень широко, — его имя стало названием для многих предприятий, спортивных клубов и организаций, кроме того, оно достаточно широко распространилось в качестве имени для мальчиков (как, к примеру, имя «Марат»), несмотря на полное отсутствие аналогий в русской, православной или мусульманской ономастике.

kinopoisk.ru

Безусловно, ярчайшей реализацией образа Спартака стала постановка балета  Арама Хачатуряна. Впервые балет был поставлен Ленинградским театром оперы и балета. Премьера состоялась 27 декабря 1956 года. Сюжет балета «Спартак» ведет к событиям Римской империи в 73 — 71 годах до н. э., и, тем не менее, по идеологии — это типично советский балет. В советское время на смену легким и сказочным балетам приходят героические постановки, апофеозом которых становится революционная непримиримость. Именно идеологическая фабула — борьба низших слоев общества с высшими — стоит в основе сюжета балета «Спартак», именно эта борьба является основополагающей для всего советского официального искусства. Балет «Спартак» признан классикой современного балетного искусства и включен в репертуар многих музыкальных театров.

Известный советский театральный критик и режиссер Б. Львов-Анохин в свое время так писал об этом балете: «„Спартак“ — это самое яркое современное выражение традиций советской хореографии в области создания героического балета. Этот спектакль представляет собой торжество, триумф героического мужского танца».

Отражение Спартака в современной литературе также имеет несколько направленностей.

Одним из ярчайших примеров является исторический роман итальянского писателя Рафаэлло Джованьоли, написанный в 1874 году, и переведённый на русский язык в 1880—1881 годах. В основу романа положены исторические факты, и основные фигуры повествования более или менее соответствуют прототипам, однако  в книге присутствует и добавленная Джованьоли романтическая линия: Спартак влюблён в знатную патрицианку Валерию, и пользуется ее благосклонностью. Кроме того, у Валерии и Спартака появляется дочь Постумия. Также описывается любовь галльского гладиатора Арторикса и родной сестры Спартака Мирцы, бывшей рабыни и проститутки. Ради Валерии Спартак даже готов вступить в переговоры со своими злейшими врагами, и прекратить восстание. Стоит ли говорить, что подобная линия делает чтение более увлекательным, однако и несколько уводит читателя от подлинного значения тех событий.

Вообще, не перечисляя огромного множества стихотворных и повествовательных произведений, посвященных Спартаку, среди которых романы, повести, стихи и поэмы различных жанров (включая фантастику, альтернативную историю и фэнтези), следует отметить, что их объединяют общие черты, а именно:  ни один из драматургов и романистов, писавших о Спартаке, не мог чётко обрисовать вопрос о программе Спартака, о причинах разногласий в его штабе и обстоятельствах гибели вождя в сражении с Крассом.

Вполне понятно, что на все эти вопросы чёткий ответ может дать лишь строго научное и всестороннее историческое исследование, вооруженное знанием всех дошедших до нас документов, относящихся к Спартаку, однако, нет никакого сомнения, что образ Спартака живёт и будет жить в искусстве и литературе.

Яркий героический облик Спартака приковывает внимание одновременно и учёного, и писателя, и художника, стремящихся в изобразительном искусстве, в литературе, в науке увековечить образ знаменитого фракийского героя.

Аммиан Марцеллин о варварах

Введение

Тема варваров и взаимоотношения с ними является, наравне с историческими, военными и географическими сведеньями, важнейшей и острейшей в «Римской Истории». Учитывая, характер эпохи, когда Марцеллин создавал свой труд, можно понять огромный интерес к чужакам, зачастую враждебно настроенным, который существовал в обществе позднего Рима.

Целью данной работы ставится раскрытие отношения автора, не римлянина по происхождению, но пламенного патриота Рима, к различным варварским народам, а также попытка выяснения причин такого отношения.

Аммиан Марцеллин многие годы был военным, что сделало его взгляд на варваров специфичным. Сейчас бы сказали, что он, сознательно или нет, «рассматривает их сквозь прицел», — как врагов в прошлом, в настоящем, или как потенциальных. Для некоторых народов, с которыми контактировали римляне, Марцеллин попросту не может найти ни единого доброго слова, а через строчки ощущается презрение. Разумеется, это связанно с военным давлением этих племен, а иногда и с чувствительными поражениями, которые они наносили римскому оружию (в т.ч. и при непосредственном участии автора). Поэтому, к примеру, не отказывая персам и в положительных национальных чертах, и в достижениях цивилизации (персов Марцеллин вовсе не относит к «варварам»), он, тем не менее, подчеркивает их враждебность и чуждость.

Однако, разумеется, выбор оценки Марцеллина не сводится к примитивному делению на «своих» и «чужих». Помимо того, что Марцеллин был военным профессионалом и патриотом, следует помнить, что он являлся также и образованнейшим человеком, для которого имело значение духовная сторона жизни людей. И, не встречая в своих наблюдениях (или чужих описаниях) знакомых ему черт римской культуры, Марцеллин достаточно категорично отказывает «варварам» в праве занимать одну ступень с «цивилизованным» римлянином, а из достоинств оставляет им, разве что, воинскую доблесть.

Кроме того, надо отметить, что Марцеллин, безусловно, широко использовал сведенья своих предшественников и иные, не всегда указываемые им, источники этнографической информации о дальних народах, которые ему не довелось наблюдать на службе и в странствиях. И если описания виденных лично им персов, галлов, аланов и жителей Фракии достаточно подробны и производят впечатление объективности, то знакомых ему по сторонним источникам гуннов, сарацинов и «скифов» Причерноморья он описывает в исключительно контрастных цветах. Местами же, например, когда речь заходит о кочевниках-«антропофагах» и амазонках, можно предположить, что повествование вовсе переходит в область «раннесредневековой научной фантастики». Впрочем, нельзя забывать, что подобный взгляд на окружающий мир вообще был свойственен людям предыдущих (и не столь уж давних) эпох, традиционно не воспринимающих толерантность вне пределах родного сообщества. Способность хоть сколько-нибудь объективно оценивать чужеземцев и их культуру как раз выгодно отличает Марцеллина в лучшую сторону.

Будучи сам эллином, Аммиан не только грек по рождению — он и чувствует себя вполне эллином, язычником. Он неоднократно пишет «мы», подразумевая под этим «мы, греки», особенно часто при изложении тех или иных религиозных положений или объяснении значений слов. Историк, несомненно, глубоко образованный человек, причем не только и не столько благодаря традиционному воспитанию, сколько в силу своей яркой индивидуальности. Он убежденный язычник, и в то же время невероятно терпим в религиозных вопросах — как будто в противовес христианам, на глазах у него выясняющим вопросы церковной догматики в уличных драках. «Невероятно» — именно в свете понимания эпохи, с её жестокой атмосферой противостояния и антагонизма.

В целом можно сказать, что, несмотря на отдельные тенденциозные моменты,  работа Марцеллина дает весьма интересные, обобщенные и вполне достоверные сведенья о ряде областей тогдашнего мира и о народах, их населяющих. Именно попыткой разобраться в них и является данная работа.

Эпоха написания «Римской Истрии». Закат Империи

Аммиан Марцеллин жил, творил и действовал в IV в. н. э. Это была эпоха, ключевая для всей дальнейшей истории Европы.

Тогда в жесточайшей борьбе уходили в прошлое языческие и имперские ценности и общество обретало иные, совершенно новые духовные основы для своего дальнейшего функционирования. Тогда формировались новые человеческие сообщества, примером которых в недалеком будущем могут служить германские королевства. Это была эпоха, в которой совершалось Великое Переселение Народов из «восточных степей», когда доминирующее значение обретало христианство в форме православия. Однако римский имперский дух, был еще жив, и Марцеллин, примкнув к кружку «последних римлян», стал одним из величайших его выразителей. Совершенно оправданно его характеризуют как «последнего великого римского историка», — и весьма примечательно, что «последним великим римским летописцем» оказался этнический «инородец», сирийский грек, очарованный духом уже уходящей эпохи имперского величия. 

Предпосылкой для кризиса, охватившего Римскую империю в III веке н.э. стало убийство сына Марка Аврелия Коммода, прославившегося жестокостью и практической неспособностью управлять страной. Провозглашенный императором Пертинакс был вскоре убит преторианцами, и в лагере последней состоялся торг за императорский титул. Победителем в этом торге оказался римский богач Юлиан, и лишь железная рука выходца из Африки Септимия Севера остановила беспредел преторианцев.

Север резко ограничил права преторианцев и попытался провести ряд реформ, целью которых было создание жесткой военной монархии, стабилизация экономики и упорядочение всей жизни империи. Реформы удались, однако правление династии Северов стало последним относительно спокойным периодом.

В 235 г. был убит последний ее представитель Александр Север, в 238 г. погиб сменивший его Максимин, а также боровшиеся против последнего в Африке отец и сын Гордианы и свергшие Максимина «сенатские императоры» Пупиен и Бальбин.

Во главе империи оказался 13-летний Гордиан III, бывший всего лишь игрушкой в руках противоборствующих сил. В 244 г. во время похода в Персию в результате заговора был убит и он, а императором стал префект претория Филипп Араб, воздвигнувший в качестве доказательства своей непричастности к убийству грандиозную гробницу Гордиана.

При нем в 248 г. было торжественно отмечено 1000-летие со дня основания Рима, но это празднование стало  настоящим «пиром во время чумы».

После убийства Филиппа в 249 г. окончательно рухнула вся система управления империей.

Центральная власть утратила свою силу, и император Галлиен (253—268 гг.), невзирая на свои выдающиеся военные и организаторские способности, не смог восстановить ее. Он побеждал узурпаторов, но на их месте сразу же появлялись новые. Время Галлиена вошло в анналы как время «тридцати тиранов», самыми значительными из которых были Постум в Галлии и Оденат (а после его смерти в 266 г. — его жена Зенобия) на Востоке, в Пальмире.

Другой важнейшей проблемой III в. было резкое обострение ситуации на границах империи и участившиеся вторжения варваров. Учитывая постоянные гражданские войны, и постепенно возникающий потребительский взгляд армии на государство, в котором легионы стали в первую очередь политическим фактором, ситуация сложилась совершенно естественная, знакомая на примере множества государств других эпох.

Ядро римской армии составляли наемные войска, комплектовавшиеся путем добровольного поступления на службу. Только в чрезвычайных ситуациях при недостатке добровольцев прибегали к принудительному зачислению римских граждан и варваров на военную службу. Можно себе представить, как воспринимали службу такого рода свободные римляне, и тем более, — не связанные с Римом ни по духу, ни по происхождению варвары.  Армия совершенно потеряла свою привлекательность для граждан, и основное ее пополнение происходило за счет варваров, в особенности германского происхождения. Результатом явилась «варваризация» армии, заметно отразившаяся на ее боеспособности и организации. Уже при Константине большую часть офицерских постов в армии занимали германцы. Не исключено, что их профессионализм был на должном уровне, но требовать от них столь же развитого национального мышления было бы странно, для них служба была не более чем выгодным промыслом, а верность, — вполне реальным объектом купли-продажи.

Армия на глазах превращалась в «государство в государстве», а современники воспринимали это почти как должное.

На Востоке после прихода к власти династии Сасанидов, в 226 г. сменившей династию Аршакидов, усилилось новоперсидское царство, начавшее агрессию в отношении империи. Так, например, царь Шапур I дважды захватывал столицу Римского Востока, Антиохию. На севере оживились многочисленные племена германцев (в том числе, и недавних «союзников»), стремившихся поселиться на пустующих землях в пределах империи. В сражении с ними погиб император Деций.

Наконец, и экономическое положение империи оставляло желать лучшего. Рухнула хозяйственная система, сложившаяся в золотой век Антонинов, невыгодным стало ведение сельскохозяйственных работ, в особенности с использованием рабского труда. Это привело к неслыханной ранее повсеместной замене его в крупных поместьях наемным (т. н. колонат). Города пришли в запустение из-за отсутствия поставок продовольствия, грабительских налогов и иных повинностей, которые со снижением доходов стали для горожан тягостными.

Пребывание в курии, ранее почетное и прибыльное, стало рассматриваться как жесточайшее наказание, из-за которого обеспеченные люди бросали свое имущество и бежали с семьями куда придется. Грандиозных размеров достигла инфляция, резко снизилось содержание золота в монетах. Хозяйство империи постепенно превращалось в натуральное, закладывая основу для будущего «безденежного» хозяйства Европы периода «темных веков» и феодальных маноров. 

Первые успехи в борьбе с внешним врагом были достигнуты только в 269 г., когда бывший полководец Галлиена император Клавдий разгромил вторгшихся готов. Восстановление империи, по крайней мере, чисто юридическое, осуществил упомянутый выше император Аврелиан, совершивший грандиозные походы на Восток и в Галлию и в 274 г. справивший в Риме свой триумф по образцу древних полководцев.

Перед образованным и мудрым Диоклетианом стояли следующие задачи: окончательно отразить натиск варваров на империю, ликвидировать последних узурпаторов и нормализовать хозяйственную и общественную жизнь страны, с чем он справился лишь частично, однако сумел приостановить неизбежное. Реформы проводили и его ближайшие последователи, однако получить желаемые результаты в полной мере не удалось ни одному из них. Империя была смертельно больна, и ее крах оставался лишь вопросом времени.

Однако то, что очевидно для нас сейчас, вовсе не являлось столь же явным для патриотичного современника, и для него всегда оставалась надежда, что этот упадок – временный, а трудности, — приходящие.

Аммиан Марцеллин родился в Антиохии, главном городе Востока, что явствует из письма к нему его друга, знаменитого ритора Либания. Время рождения Аммиана достоверно неизвестно, но можно предположить, что это было самое начало 30-х годов IV в. Вообще, биографию его в основном можно восстановить только на основании его собственного труда, да нескольких сохранившихся писем современников.

Службу в армии он начал в звании протектора, что свидетельствует о знатности его рода. Протекторы были элитой римской армии, приближенной непосредственно к императору. Это давало совсем молодому еще, в сущности, человеку возможность получать информацию о государственных решениях и механизме их принятии, а также позволило пройти отличную военную школу. 

В 353 г. Аммиан состоит в свите магистра конницы Урзицина, сопровождая его в различных поездках: в Антиохию, в Медиолан, в Галлию для борьбы с узурпатором Сильваном. В 357 г. Марцеллин вместе с Урзицином отправляется на Восток, где участвует в войне с персами. В 359 г. он находится в Амиде, где становится непосредственным свидетелем осады и гибели этого города. В 363 г. Аммиан принимает участие в персидском походе императора Юлиана, а затем, после гибели последнего, — в позорном отступлении римской армии. Вероятно, по возвращении из Персии он выходит в отставку и живет некоторое время в Антиохии. Скорее всего, следующий период его жизни прошел в путешествиях, во время которых он смог актуализировать полученные в юности сведения по географии и истории отдельных стран, что пригодилось ему при написании книги. В 80-е годы он приезжает в Рим и остается там навсегда. Рим мог привлекать его по многим причинам — как оплот исчезающего язычества, как место древней римской славы и духа.

Именно в Риме Марцеллин пишет свою книгу, которая, скорее всего, была закончена около 390 г.

Год смерти историка неизвестен, но, очевидно, это произошло где-то на рубеже веков.

До нас дошли только последние 18 книг одного из величайших исторических трудов, с 14 по 31, где описываются события 353—378 гг. Заканчивается оно описанием несчастной для римлян битвы при Адрианополе и гибели императора Валента. По свидетельству автора, свое описание римской истории он начинает с восшествия на престол императора Нервы, т. е. с 96 г.

Характерно, что именно этим годом заканчивает свои «Анналы» и «Историю» Тацит. И, хотя Марцеллин не указывает на Тацита прямо, как на непосредственного предшественника, взаимосвязь между ними очевидна.

Однако язык и стиль книги радикально отличаются от прозрачной классической латыни последнего. Хотя, безусловно, латынь Марцеллина хороша, она несет на себе явный отпечаток родного языка автора — греческого.  Язык «Римской истории» отличается чрезвычайной витиеватостью, и выдержан в духе так называемого азианского красноречия, весьма популярного в античной литературе IV века н. э. Следует также иметь в виду, что своё произведение Аммиан Марцеллин писал не для читателей, а для слушателей, и потому подобные риторические «излишества» имели своей целью угодить вкусам публики.

В силу этих обстоятельств чтение сочинения Аммиана Марцеллина в оригинале, а тем более его перевод сопряжены со значительными трудностями, и зачастую не совсем понятно, что именно хочет сказать автор в том или ином случае.

В энциклопедическом словаре Фридриха Любкера язык Аммиана охарактеризован как «пытка для читателя». Применительно к русской редакции этого текста можно сказать, что язык «тяжеловат».

Кроме того, латинский язык окончательно так и не стал для Аммиана Марцеллина родным, в связи с чем в «Римской Истории» содержится много грамматических и синтаксических конструкций, несвойственных для классического латинского языка, что ещё более затрудняет восприятие и изучение «Деяний» как литературно-исторического произведения.

Отдельную проблему, уже давно занимающую многих, особенно зарубежных учёных, изучающих творчество Аммиана Марцеллина, представляет вопрос о его источниках. Это обусловлено прежде всего тем, что Аммиан в силу объективных причин (будучи практически последним по времени античным автором) имел возможность использовать при написании «Деяний» труды всех (или почти всех) греческих и римских писателей, и эту возможность историк, безусловно, широко использовал.

В отличие от многих других авторов, Аммиан очень редко называет источник своей информации по тому или иному вопросу, что усложняет и без того трудную задачу исследователей. Почти все называемые им авторы жили задолго до Аммиана, и его круг чтения прежде всего показывает уровень его образованности, а не является источником в узком смысле.

Любимым латинским автором был Цицерон, которого Аммиан часто цитирует. Также упоминаются Катон Цензор, Луцилий, Вергилий, Саллюстий, переведенные с этрусского «Книги Тагета и Вегоны», и цитируются без упоминания имени Овидий и Плавт.

Кроме того, Аммиан с грустью сетует, что некоторые его современники читают только Ювенала и Мария Максима.

Аммиан также читал надписи на галльских памятниках, сообщающие о подвигах Геракла, и проявляет интерес к египетским иероглифам, выписав из книги Гермапиона греческий перевод надписи на обелиске. Аммиан даже считал, что Иисус в «возвышенном полёте своих речей» черпал из египетской мудрости (очень «эллинско-языческий взгляд», — признавая «возвышенный полет» речей Иисуса, стойкий грек однозначно не желает принимать его божественное происхождение).

Писателей, которых Аммиан не упоминает, но на чьи труды, вероятно, опирается, выявить зачастую достаточно трудно. С большой долей уверенности сюда можно отнести Юлия Цезаря, Страбона, Тита Ливия, Плиния Старшего, Лукана, Плутарха, Тацита, Юлия Солина, Руфа Феста, и, возможно, ряд других авторов.

Аммиан Марцеллин о варварах

Галлы

С Галлией Марцеллина связывает начальный период собственной службы, когда он был прикомандирован к свите магистра конницы Урисцина, и побывал там вместе с этим военачальником, поэтому можно предположить, что многие из упомянутых им в «Римской Истории» сведений он почерпнул на месте. Вместе с тем, не исключено, что он опирался и на знаменитые «Записки» Юлия Цезаря.

Так или иначе, Марцеллин дает весьма широкие сведенья о происхождении галлов, рассматривая несколько «ходовых» в его время гипотез: «Древние писатели, не имевшие определенных сведений о происхождении галлов, оставили лишь неясные сообщения. Но позднее Тимаген с греческой тщательностью и на греческом языке собрал из разных книг данные, долго остававшиеся неизвестными… 3. Некоторые авторы утверждали, что в тех краях существовало местное население, которое названо было по имени своего любимого царя кельтами, а по имени его матери – галатами, – так и теперь называют греки галлов; другие, что дорийцы последовали за древним Геркулесом и населили местности, соседствующие с океаном. 4. Дразиды (друиды) рассказывают, что часть народа действительно была коренным населением, но стеклись также пришельцы с отдаленных островов и из зарейнских областей, которые были изгнаны со своей родины частыми войнами и разливами бушующего моря. 5. Некоторые говорят, что после разрушения Трои, рассеявшиеся повсюду греки в небольшом числе заняли эти местности, бывшие тогда незаселенными. 6. А местные жители более всего склоняются к другому преданию, и я сам читал его в виде надписей, высеченных на памятниках в Галлии. Сын Амфитриона, Геркулес, спешил, чтобы сразиться со свирепыми тиранами Герионом и Тавриском, из которых первый терзал Испанию, второй – Галлию. Победив обоих, он сходился с благородными женщинами и имел много детей, которые и назвали страны, где они повелевали, своими именами. 7. Азиатский народ из Фокеи, убегая от свирепого Гарпала, наместника царя Кира, направился на судах в Италию. Часть этих беглецов основала в Лукании Велию, другая в Виеннской области – Массилию. Затем в следующие века, увеличившись по численности своего населения, они основали немало городов. Но достаточно этих различных мнений, которые невольно вызывают даже чувство досады». Таким образом, Марцеллин рассматривает как возможность происхождения галлов от кельтского корня (общепринятая ныне версия), так теорию родства галлов с эллинами (через Геракла!) и троянцами. В принципе, уже это немало говорит об общем благожелательном впечатлении, которое вынес Марцеллин о Галлии, — в некотором роде он согласен считать их чуть ли не дальними родственниками! Примечателен и его интерес к археологическим памятникам Галлии. Очень возможно, что, ссылаясь на рассказы друидов, он имеет в виду реальные беседы с ними. Во всяком случае, мнение, которое он вынес о друидах, весьма высоко: «Когда люди постепенно освоились в этих местах, у них возникли занятия науками, начало которым положили барды, евгаги и дразиды. Барды воспевали храбрые подвиги славных мужей в эпических стихах под сладкие звуки лиры; евгаги предавались исследованию явлений и тайн природы и пытались их объяснить. Превосходя умом тех и других, дразиды, составив союзы, как было установлено авторитетом Пифагора, поднялись до исследования высоких и таинственных вещей; с презрением относясь к земному, они провозгласили бессмертие души.»

В целом, достаточно дружелюбно, хотя и несколько снисходительно звучит оценка галлов, как народа. Марцеллин в достаточно сжатой форме, но очень образно и емко дает описание антропологических и ментальных особенностей галлов: «Почти все галлы высоки ростом, белы телом, русоволосы; взгляд у них живой и угрожающий; они страшно сварливы и чрезвычайно заносчивы. 2. Голос у большинства звучит резко и угрожающе, спокойно ли они говорят, или сердятся; все они вообще опрятны и чистоплотны, и в тех областях, а особенно у аквитанов, редко можно встретить даже самую бедную женщину в лохмотьях, как в других местах. 3. Для военной службы годятся у них люди любого возраста, и равным образом выступает в поход как старик, так и юноша, поскольку они закалены морозом и непрестанным трудом и способны вынести много трудных испытаний. Никогда у них не бывает случая, чтобы кто-нибудь из страха перед военной службой отрубил себе большой палец на руке, как случается это в Италии, где таких людей зовут по-местному murci. 4. Они большие любители вина и умеют готовить различные похожие на вино напитки. Некоторые из них, принадлежащие к низшим слоям населения так одурманивают себя постоянным опьянением, которое Катон определил в известном изречении как вид добровольного помешательства, что начинают метаться в разные стороны; таким образом, находит себе подтверждение замечание Цицерона в его речи за Фонтейя: «Придется галлам пить вино, примешивая больше воды, что они считают ядом»». Поскольку для представителя эллинской культуры здоровье, чистоплотность и опрятность значат немало, Марцеллин явно оценивает галлов положительно, хотя пьянство не одобряет. Впрочем, он не одобряет его вообще, в т.ч. и применительно к соотечественникам.  Физическую силу галлов Марцеллин описывает как почти нечеловеческую. Видимо, рослые и закаленные суровым климатом светловолосые и голубоглазые кельты произвели на южанина сильное впечатление: «Когда один из них поссорится с другим, и ему станет помогать его жена, которая сильнее его и голубоглаза, то целая толпа чужеземцев не справится с ними, особенно когда та, гневно откинув голову, скрежеща зубами и размахивая белоснежными и могучими руками, начнет наносить кулаками и ногами удары не слабее снарядов катапульты, выбрасываемых при помощи скрученных жил.»

Поистине, сложно избавится от практически зримо рисуемой воображением картины, и нет сомнений, что это краткое, но сочное описание создано на основе реальных воспоминаний.

Надо сказать, что к моменту посещения Марцеллином Галлии она была уже давно, и достаточно прочно завоевана Римом. В тот конкретный исторический момент галлы были не просто лояльны по отношению к имперской администрации, они охотно шли на службу, вливаясь в легионы и пополняя ряды «ауксилариев», причем зарекомендовали себя главным образом с наилучшей стороны. Впрочем, возможно, дело не только в этом, а еще и в том, что Галлия попросту очаровала совсем еще молодого юношу-солдата, и эти воспоминания Марцеллин пронес сквозь всю жизнь.

Персы

Персидская война стала, судя по всему, одним из главнейших событий в жизни Аммиана Марцеллина. Основную тяжесть воинской доли он ощутил именно там, и именно персы стали тем врагом, которому ему довелось взглянуть в лицо, мало того, именно на этой войне его жизнь неоднократно висела на волоске. Марцеллин наблюдал тяжелую и неудачную войну, приведшую к жестокому поражению, и, как человек мыслящий, пристально пригляделся к противнику, стараясь понять причины его успеха. Это чувствуется в том, насколько подробно Марцеллин рассматривает географию персидских провинций и национальный состав проживающих там племен.  Не оставляет он без внимания и менталитет персов, а также их обычаи и физические особенности.

«Среди этого множества различных народностей люди столько же различны между собою, как и местности. Чтобы дать общую характеристику телосложению и нравам населения скажу, что вообще они тонкого склада, с черноватой или бледно-желтого цвета кожей, взор у них козлоподобный, брови полукруглые и сросшиеся, бороды довольно благообразны, а волосы на голове длинные. Все они без различия даже на пирушках и в праздничные дни не появляются иначе, как с мечом на поясе. Этот обычай существовал также у древних греков и оставлен был впервые, по надежному свидетельству Фукидида, афинянами. Одеваются они, как правило, в яркие и цветные материи, и хотя спереди и с боков платье развевается по ветру, от пяток и до макушки не видно ни одного непрекрытого места на теле. К ношению золотых запястий и ожерелий, а также драгоценных камней и особенно жемчуга, которого у них очень много, персы привыкли после победы над лидийцами при Крезе.»

Нравы персов Марцеллин оценивает с выраженной объективностью, явно стараясь не превозносить врага, но избегая резких оценок: «Большинство из них склонно к любовным излишествам и с трудом удовлетворяется множеством наложниц. Педерастии они не знают. Каждый по своим средствам заключает большее или меньшее число браков, поэтому у них любовь, разделяясь между различными предметами страсти, скоро угасает. Изысканных пиров, роскоши и особенно пьянства они избегают, как заразы. 77. Только для царского стола существует у них определенный час, а для всех остальных людей часами служит собственный желудок, и по его призыву каждый съедает то, что попадется под руку, а после насыщения никто не обременяет себя излишними яствами. 78. Достойна удивления их умеренность и осторожность. Так, проходя иногда во вражеской земле через сады и виноградники, они не чувствуют желания поживиться чем-нибудь или тронуть что-либо, опасаясь яда или колдовства. 79. Нелегко увидеть, чтобы перс остановился для того, чтобы отлить воду или присаживался в стороне для естественной надобности, до того тщательно они скрывают эти и другие неприличные отправления. 80. До того они подвижны, проявляют такую легкость членов и живость походки, что их можно принять за женоподобных, но они великолепные воины, впрочем скорее хитрые, чем храбрые, и более страшные издали.»

Конечно, тут видится некоторая раздвоенность, — с одной стороны, «склонны к любовным излишествам», — с другой стороны, трезвость, умеренность в еде и законопослушание. Правда, последнее Марцеллин не медлит объяснить страхом перед «ядом или колдовством», однако это не более чем предположение, зато отлично понятно, почему Марцеллин выделяет этот момент, — очевидно, его-то соотечественников в схожей ситуации никакой «яд» бы не напугал. В целом, высоко он отзывается и о физической форме персов, опять-таки, не преминув списать воинские успехи на не вполне достойную «хитрость». Еще о национальном характере: «Они забрасывают противника множеством лишних слов, издают дикие и свирепые возгласы, велеречивы, несносны и противны; они грозятся в счастии и несчастии, хитры, горды и так жестоки, что присваивают себе право жизни и смерти в отношении рабов и людей низкого положения. Они снимают кожу с живых людей целиком или по частям. Слуге, прислуживающему или стоящему за столом, не разрешается раскрыть рот, промолвить слово или плюнуть; поэтому, когда разостланы кожи на сиденьях для обеда, губы всех сжаты. 81. Законы у них очень суровы; выделяются своей жестокостью постановления против неблагодарных и дезертиров, ужасны и другие, согласно которым за вину одного гибнет весь его род.»

Можно сказать, что несдержанность, многословность и чрезмерная шумность противоречит традиционному пониманию достоинства эллинами. Суровость законов же можно оценить по-разному. Коллективная ответственность в глазах современного человека,  —  жестокость и даже дикость, но Марцеллин не современный человек, но римлянин. В суровости наказания Рим также отнюдь не был образцом гуманизма, особенно в отношении тех же дезертиров и других военных преступников. Хотя дисциплина в легионах была уже не та, что во времена Марка Аврелия или Максимина, и децимация почти совершенно не практиковалась, римский закон был по-прежнему очень суров. Возможно, Марцеллин как раз сожалеет о некотором смягчении завещанных предками правил, о чем, таким образом, и намекает читателю (вернее, слушателю). Справедливость же суда персов он ставит даже выше: «Судьями избираются люди опытные и честные, мало нуждающиеся в чужих советах. Поэтому они смеются над нашим обычаем, по которому иной раз за спиной невежественного судьи располагаются бойкие, ораторы и знатоки права. А то, будто судья должен был сидеть на коже судьи, осужденного за неправый суд, это или выдумка давних времен, или же этот существовавший некогда обычай в настоящее время вышел из употребления.»

Разумеется, профессиональный воин не мог не рассмотреть подробно военную организацию противника. Оценку Марцеллина можно охарактеризовать как «превосходную»: «Военная организация персов, их дисциплина, постоянные упражнения в военном строю и способ вооружения, нередко устрашавшие нас, делают их грозными даже для очень больших армий. Сами они больше всего полагаются на храбрость своей конницы, в которой несет службу вся их знать. Пехотинцы, вооруженные наподобие мирмиллонов, несут службу обозных. Вся их масса следует за конницей, как бы обреченная на вечное рабство, не будучи никогда вознаграждаема ни жалованьем, ни какими-либо подачками. Столь смелый и привычный к боевым трудам народ мог бы покорить множество племен помимо тех, которые он себе подчинил, если бы его не беспокоили постоянно междоусобные и внешние войны.»

Как можно заметить, Марцеллин относится к персам очень серьезно. В рассказе о них отсутствуют «лирические отступления» или сведенья, основанные на слухах. Короткая характеристика настолько похожа на сводку-донесение разведчика, что невольно возникает подозрение, — Марцеллин отлично понимает, что персы никакие не «варвары», это опасный и сильный конкурент, альтернативная Pax Romanum цивилизация, о которой желательно больше знать, и которую ни в коем случае нельзя недооценивать.

Гунны

Надо сказать, что Аммиан Марцеллин никогда не сталкивался с гуннами лично, и все сведенья о них почерпнуты им из сторонних источников. В первую очередь гунны были известны ему, как предполагаемая первопричина мощного движения на запад ряда племен, известного как Великое Переселение народов. С римлянами гунны тогда еще не вступали в контакт, однако сведенья о них постоянно доходили до Империи через германцев и персов, причем общее впечатление всех, кому довелось оказаться на пути этого могучего племенного союза, можно было охарактеризовать как потрясение. Не удивительно, что описание гуннов по этим источникам выглядит столь инфернально:

«Семя и начало всего этого несчастья и многообразных бедствий, вызванных яростью Марса, который своим пожаром сотрясает мир, восходит, как выяснено, вот к какому событию. Племя гуннов, о которых древние писатели осведомлены очень мало, обитает за Меотийским болотом в сторону Ледовитого океана и превосходит своей дикостью всякую меру. 2. Так как при самом рождении на свет младенца ему глубоко прорезают щеки острым оружием, чтобы тем задержать своевременное появление волос на зарубцевавшихся надрезах, то они доживают до старости без бороды, безобразные, похожие на скопцов. Члены тела у них мускулистые и крепкие, шеи толстые, они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей, или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов.»

Среди племен, входившие в державу гуннов, были самые разнообразные обитатели Великой Степи, и не исключено, что в их числе имелись и носители весьма экзотического облика. Поэтому не стоит сходу отметать описание ритуального шрамирования и коренастого сложения отдельных представителей страшных захватчиков. Впрочем, даже с таким допущением, можно сказать, что отдельные подробности выглядят, мягко говоря, не очень реалистично: «При столь диком безобразии человеческого облика, они так закалены, что не нуждаются ни в огне, ни в приспособленной ко вкусу человека пище; они питаются корнями диких трав и полусырым мясом всякого скота, которое они кладут на спины коней под свои бедра и дают ему немного попреть. 4. Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша. Они кочуют по горам и лесам, с колыбели приучены переносить холод, голод и жажду. И на чужбине входят они под крышу только в случае крайней необходимости, так как не считают себя в безопасности под ней. 5. Тело они прикрывают одеждой льняной или сшитой из шкурок лесных мышей. Нет у них разницы между домашним платьем и выходной одеждой; один раз одетая на тело туника грязного цвета снимается или заменяется другой не раньше, чем она расползется в лохмотья от долговременного гниения. 6. Голову покрывают они кривыми шапками, свои обросшие волосами ноги – козьими шкурами; обувь, которую они не выделывают ни на какой колодке, затрудняет их свободный шаг. Поэтому они не годятся для пешего сражения; зато они словно приросли к своим коням, выносливым, но безобразным на вид, и часто, сидя на них на женский манер, занимаются своими обычными занятиями. День и ночь проводят они на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны. Когда приходится им совещаться о серьезных делах, то и совещание они ведут, сидя на конях.»

Собственно, и в этом отрывке присутствует доля истины, — если не толковать его буквально, и не забывать, что Марцеллин лично гуннов не видел. Нет сомнений, что гунны были прекрасными природными наездниками и были способны, как и многие другие представители кочевых культур, на длительные и протяженные конные рейды. Стоит отметить и ценную информацию о лошадях гуннов, — невзрачных, но сильных и неприхотливых степных лошадках, которые, в отличие от европейских боевых коней, могли длительное время обходиться подножным кормом. Для военного это имеет существенное значение.

В обычной для Марцеллина манере, кратко, но емко, сказано о социальной организации и военном деле гуннов: «Не знают они над собой строгой царской власти, но, довольствуясь случайным предводительством кого-нибудь из своих старейшин, сокрушают все, что попадает на пути. 8. Иной раз, будучи чем-нибудь обижены, они вступают в битву; в бой они бросаются, построившись клином, и издают при этом грозный завывающий крик. Легкие и подвижные, они вдруг специально рассеиваются и, не выстраиваясь в боевую линию, нападают то там, то здесь, производя страшное убийство. Вследствие их чрезвычайной быстроты никогда не приходилось видеть, чтобы они штурмовали укрепление или грабили вражеский лагерь. 9. Они заслуживают того, чтобы признать их отменными воителями, потому что издали ведут бой стрелами, снабженными искусно сработанными наконечниками из кости, а сойдясь врукопашную с неприятелем, бьются с беззаветной отвагой мечами и, уклоняясь сами от удара, набрасывают на врага аркан, чтобы лишить его возможности усидеть на коне или уйти пешком.»

Можно сказать, что мы видим описание типичной для многих последующих столетий тактики легкой степной конницы, принесшей кочевым народам множество славных побед.

В очередной раз стоит оценить, насколько точно и четко Марцеллин характеризует сильные стороны этой тактической доктрины, хотя знает о ней с чужих слов.

Что до «строгой царской власти», то можно понять человека городской средиземноморской культуры, который не осознает сути характерной для степи «военной демократии». Кочевое хозяйство мобильно по своей природе, и никакой «строгой царской власти» на его основе организовать попросту не возможно, — подданные в любой момент могут разъехаться кто куда, и собрать их вместе по принуждению будет весьма проблематично.  Уже через сто лет после Марцеллина Приск Панийский (Фракиец) увидит в столице Атиллы настоящий царский дворец, резко отличный от жилищ рядовых жителей (вполне оседлых, кстати) однако в IV веке гунны, вне сомнений, сохраняли высокую степень мобильности.

«Никто у них не пашет и никогда не коснулся сохи. Без определенного места жительства, без дома, без закона или устойчивого образа жизни кочуют они, словно вечные беглецы, с кибитками, в которых проводят жизнь; там жены ткут им их жалкие одежды, соединяются с мужьями, рожают, кормят детей до возмужалости. Никто у них не может ответить на вопрос, где он родился: зачат он в одном месте, рожден – вдали оттуда, вырос – еще дальше. 11. Когда нет войны, они вероломны, непостоянны, легко поддаются всякому дуновению перепадающей новой надежды, во всем полагаются на дикую ярость. Подобно лишенным разума животным, они пребывают в совершенном неведении, что честно, что нечестно, ненадежны в слове и темны, не связаны уважением ни к какой религии или суеверию, пламенеют дикой страстью к золоту, до того переменчивы и гневливы, что иной раз в один и тот же день отступаются от своих союзников. Без всякого подстрекательства, и точно так же без чьего бы то ни было посредства опять мирятся.»

В некотором роде, подчеркивая эту самую мобильность, Марцеллин рисует настоящую антитезу городской цивилизации, основанной на накоплении опыта предков, созидании и постоянстве. Но можно взглянуть на столь сильные сравнения и эпитеты иначе. Марцеллин, в отличие от многих римлян, на своем опыте познал горечь тяжелого поражения, и для него не являлось секретом, насколько теряющая позиции Империя в действительности уязвима. Учитывая, что «Римская История» в первую очередь ориентирована для публичного чтения, можно сделать предположения, что повествование о «страшных диких номадах» несет особое значение и цель, — мобилизовать соотечественников и донести до них мысль о реальных опасностях, угрожающих Риму с востока. Причем, сейчас, спустя века, очевидно, что опасность эта была ничуть не надуманна. 

Заключение

Как можно заметить, суждения «последнего великого римского историка» о варварах имеют особенности, которой лишены более ранние этнографические записки и наблюдения античности. Географические, политические и этнографические наблюдения Аммиана Марцеллина характеризуются существенно возросшей точностью, меньшим количеством откровенно фантастических деталей и достаточно четкой прагматикой поставленной цели. Если ранее римлянин мог взирать на варварский мир с недосягаемой высоты блистательной Эллино-римской цивилизации, то в IV веке н.э. автор оценивает их с позиции осознания опасности окружающего мира, и понимания угрозы, которой этот новый, беспокойный мир несет.

Труд Марцеллина по основному профилю – военно-исторический. Множество справок по сторонним наукам и предметам, которым он снабжен, несут вполне определенную цель, —  сделать более понятными для читателя особенности военных кампаний, причины тактических и стратегических решений, побед или поражений. Это, естественно, делает все эти справки беглыми и достаточно сухими, за редкими исключениями.

Но именно это и делает их особенно ценными. Деловитое, по-военному четкое изложение собственных наблюдений и обобщения сторонних источников дает нам вполне достоверную, без лишних прикрас, картину тогдашнего мира.

Военные поражения, понесенные Римом от варваров, не добавили последним симпатии в глазах Марцеллина, что выражается иной раз в категоричных оценках. Однако они же заставили его взглянуть объективно на аспекты варварской жизни, делающие их сильнее и конкурентоспособнее.

Немаловажно и то, что Марцеллин почти совершенно лишен религиозных предубеждений,  придерживаясь языческой традиции, и пренебрегая нормами усиливающегося и нетерпимого христианства.

Недалекий автор

Очень обидно брать в руки книгу с названием «Жестокий принц» и не получать заявленного героя. Не, принц был, жестоким он только не был. Его даже нельзя назвать игнорирующим главную героиню, потому что ее ведь никто не игнорирует, всем что-то с нее надо, а она, конечно, все знает, все умеет, ко всему готова…

В принципе я уже привыкла, что в young adult герои и героини такие, что даже 1000-летние военачальники не могут их просчитать и проигрывают. Может только в Латунном городе, царь действительно был царем со стажем, а девочка, только думала, что понимает происходящее. И это понятно, потому что не может семнадцатилетняя переиграть того, кто на интригах собаку съел. Он изощрен и ходы в самых разных направлениях видит. А тут… и интриги так себе, и жестокость так себе.

Про жестокость хочется отдельно поговорить. Нам заявляют, что вот эльфы, эльфы вот, они такие жестокие-жестокие, звери просто. Ух… Наказывают любовью! Не, ну правда, ты под кайфом от их фруктов ягодички расслабляешь и говоришь то, что думаешь и зажиматься перестаешь. Раздеваешься и ждешь комплиментов, ох жестоко, ох как же жестоко, хоть ложись и помирай. Потому что комплименты ты получаешь и жаждущие тебя взгляды тоже. Ну-ну… А еще они сильно кровь любят и войны, и удержу в этом не знают. Тоже ууу, знаете ли. Мне вспоминается вся история Земли и как-то то, что происходит у эльфов и в подметки жестокости и интригам людским не годиться, они там как в детские игры играют. Давайте возьмем всем известную Варфоломеевскую ночь, вот уж был бал крови. Вот это я понимаю желание избавится от всех и вся и власть иметь. А тут порезали семью, а все только смотрят и порой под столы прячутся. Ну что это вообще такое? Книга для пятилетних что ли? Да если взять происки российского двора, там тоже не без кровищи было, можно вспомнить как на престол Екатерина II взошла или Александр I — вот это было жестоко и страшно. Ну или просто взглянем на историю азиатских стран, вот где взращивали садистов и жестокость там была такая, что до сих пор волосы на голове шевелятся, там вот раздеванием и усмешками никто не ограничивался. И как-то одним съеденным пальцем тоже.

Даже, если предположить, что автор намекает на психологические издевательства, то это тоже сильно смешно. Не надо далеко ходить, чтобы опять же взять пример с людей, которые унижают, не используя фрукты, наркотики и заклинания и это страшнее, намного страшнее, потому что все держится, только на тебе, а не волшебных предметах.

Я не знаю, может это что-то вроде 18+, ну, когда нельзя взять историю жестокости людской и вписать ее в книгу, когда надо чтобы все было конфетно-букетным. И поэтому книга похожа на детский сад с рюшками. Когда жестокий принц жесток тем, что выглядит равнодушным, но защищает тебя. Или другой принц, берет тебя в шпионы и единственно, что заставляет сделать в знак повиновения, порезать себе руку. Про шпионов мне вот сильно понравилось, тебя берут и вводят в проверенный круг шпионов. ПРОВЕРЕННЫЙ КРУГ! Тебя, которая никак себя не проявила, которая может предать, потому что лгунья! А? Да как это вышло? И почему тебя берутся учить шпионству? Да что это за некая ссылка на так любимую в последнее время школу во всех книгах для подростков? Может, если уж это только ссылка, не делать этого? Ну выглядит же глупо и неестественно. Честное слово книга как детский сад, если это читают взрослые люди, которым уже стукнуло семнадцать и впадают от этого в восторг, то мне их сильно жаль. Сразу понятно, что Дюма они не читали, Гюго тоже, да и с историей у них сильно плохо. Они пусты и не притязательны, мне даже жаль, что они фапают на такую глупость. Лучше бы на Дара Ветра фапали, больше смысла в жизни бы имели.

Вывод у меня не самый приятный. Автор умеет писать красивенько, автор умеет создавать обстановку здесь и сейчас, но все это не соответствует тому, что она заявляет. Она не умеет создавать мир, не умеет погружать читателя в ужас, либо она его не понимает, ужас, либо сама боится действительно жестокости, не умеет выводить смысл у книги. Книга для девочек с переодевашками и усыпанная драгоценными камнями. Для девочек, которые так и не научатся себя защищать и разговаривать, так и останутся лет до ста жить не в реальности, а в волшебном мирке, которого не существует. Это грустно, неприятно и нелепо. Они всегда будут одиноки и навсегда останутся мозгом неразвитым в детском саду.

Не за себя, а за людей.

 

Мысли о сказке «Умная внучка» в пересказе Андрея Платонова.

А вот сразу видно, что перерабатывал сказку советский человек))) От этого она еще несколько интересных поворотов получила, а не только хитрость с решением загадок)

Казалось бы, детская сказка, а я ее не читала. Вот именно в переработке Платонова не читала, а суть сказки с неводом, конечно, знаю. Да думаю нет такого человека, который бы не знал именно решение загадки про одень то не знаю, что, в смысле приезжай ко мне одетая, но без одежды. И я читала вариант, где девушке было лет уже намного больше 7-10 и король, тут хочу подчеркнуть у Платонова был царь, как увидел, как влюбился и пошла совсем другая жизнь и история. Платонов всю эту любовную ерунду разом перечеркнул.

Во-первых, снизил возраст внучки, она маленькая и до замужества ей как, ну почти как до Луны, ей там в начале сказки семь лет и как же дивно звучит ее ответ про этот возраст:

 

Вот раз собираются старики на базар в большое село и думают: как им быть-то? Кто им щи сварит и кашу сготовит, кто корову напоит и подоит, кто курам проса даст и на насест их загонит? А Дуня им говорит: — Кто ж, как не я! Я и щи вам сварю, и кашу напарю, я и корову из стада встречу, я и кур угомоню, я и в избе приберу, я и сено поворошу, пока вёдро стоит на дворе.

— Да ты мала еще, внученька, — говорит ей бабушка. — Семь годов всего сроку тебе!

— Семь — не два, бабушка, семь — это много. Я управлюсь!

Это вам не в попу дуть ребенку, что ой он же маленький, да лбы они все в семь здоровые, а если нет, значит что-то в воспитание ребенка пошло не так и об этом следует родителям сильно задуматься. А не трутень ли у них растет, вы так никогда от него своего стакана не дождетесь.

Во-вторых, благодаря этому сместился акцент сказки именно на решение проблемы героев и как она решалась, то есть мы видим, как происходит управление страной, а не несчастного короля без любви. О нет, мы видим, зажравшуюся личность, которой скучно и поэтому он вместо суда, давай загадки загадывать и гонять бедного человека туда-сюда с отгадками. А мы ведь помним у бедного человека только одна лошадка была, и путь его до дома не близкий, раз ему ночевать пришлось по дороге в город, а это он на телеге ехал, я стараюсь не думать сколько старичку прошагать туда-сюда пришлось, прежде чем на отгадке в царские палаты не въехала внучка и не накостыляла царю за самоуправство. И вот этот момент в книге самый красивый!

Сказка — это как песнь в честь маленьких Розы и Клары, которые поднимали людей против вот такого отношения к ним царей. Против вообще таких судов, когда скучающий человек не решает проблемы, а веселится за чужой счет. Это как желание защитить этих девочек, ведь Розу уберечь не получилось и поэтому читая последние строки сказки невольно выступают слезы:

— Никому, никому, — говорит, — я тебя не отдам: ни псу, ни царю. Расти большая, умница моя.

Конечно каждую такую умницу хочется защитить и никому не отдавать, умницы эти умели научить, умели поднять, умели смотреть прямо и видеть правду и, конечно, мужчинам легко и приятно ставить этих красавиц рядом с собой и желать их иметь рядом, чтобы они помогали им в их труде.

Все же, когда советский человек перерабатывает сказку она расширяется, она поднимает пласты проблем и бедность, и глупость, и зажратость. Это уже не просто что добрый молодец должен быть хитер, это еще и то, что добрый молодец должен понимать суть проблемы и желать ее искоренить. Не стать царевичем, а стать судьей над людьми, честным судьей и безжалостным.

Красиво, конечно, как любая безжалостная литература, которая за свободу.

О попаданцах

 

С попаданцами в литературе я познакомился рано, еще в детском возрасте, и должен признать, был ими немедленно очарован. Читая про похождения янки из Коннектикута в фантазийном мире короля Артура, который местами был похож на Высокое средневековье, я невольно сопереживал ему, и увлеченно рассуждал о том, как бы сам повел себя на его месте. Но, пожалуй, еще больше увлекло то, что суровый мир короля Артура обозревался глазами современника автора: вроде того, что взгляд, который королева бросала на сэра Ланселота, наверняка стоил бы ему жизни в Арканзасе. В принципе, для меня-то оба эти мира – Америки 19-го века и условного «артуровского» Средневековья ‒ были практически одинаково малоизвестными. Но янки, с его специфическими речевыми оборотами, рациональным и прагматичным взглядом на жизнь, все-таки, был, конечно, ближе.

            Так, между делом, я принял правила этой «игры», и понял, по какой причине этот жанр так нравится читателям. Формула успеха была и есть, на самом деле, простой: герой, образ которого, обязательно, понятен и близок читателю, каким-то способом (неважно каким)  «попадает» в некий мир, вселенную, резко отличную от окружающей его реальности. Поэтому важны, в первую очередь, эти две составляющие: достоверный и живой, не картонный центральный персонаж и проработанная, сложная и интересная вселенная. То, что автор не стремится показать, скажем, именно английское раннее Средневековье с детальной достоверностью, совершенно неважно для подавляющего большинства читателей (для меня тоже было не особенно важно). Важно то, как герой взаимодействует с этой новой для него средой, и насколько хорошо она прорисована.

«Идейная» составляющая, которую автор подспудно, или открыто проводит через приключения героя в своей вселенной, не менее важна. Но, конечно, Марк Твен меня в этом смысле избаловал. Опытный журналист и памфлетист, он вводил эти самые свои идеи, идеи безбожия, необходимости общественного прогресса и, что важно, предостережения о неизбежном сильнейшем сопротивлении преобразуемой среды, – так вот, он вводил их предельно ненавязчиво, как хороший, доброжелательный ко мне собеседник, и отнюдь не докучал нравоучениями. Впрочем, это и неудивительно, поскольку Твен писал сатиру на популярный тогда жанр рыцарского романа.
            Надо признать, во времена моего детства «попаданческой» литературой не баловали, несмотря на то, что на Западе ее издавали очень много. Оно, в сущности, не удивительно: стандарты качества советской литературы, особенно детской и подростковой, были весьма высокими, как и требования к «полезной нагрузке» от чтения. Поэтому, скажем, романы Гарри Тертлдава явно этим критериям не соответствовали. Позже, когда эти и многие другие произведения жанра стали широко доступны, я невольно удивлялся их «блеклости» и какой-то «сермяжной» простоте. В целом, западная научная фантастика была очень сильной и, пожалуй, во многом превосходила советскую, но в жанрах «альтернативной истории», как с попаданцами, так и без оных, ничего особо интересного юному советскому читателю дать и не могла бы. 

Современность резко изменила значение жанра. Произведения про попаданцев в иные миры, или в прошлое нашего мира, или в будущее нашего мира, или, даже, в сложившуюся без участия попаданцев «альтернативную историю», посыпались на голову читателя, подобно граду, и, если судить по планам издательств, этому «бедствию» нет ни конца, ни края. Кроме того, в сети сложились весьма многолюдные сообщества любителей жанра, сначала на форумах, потом – и в социальных сетях, огромное количество произведений появилось в свободном доступе, на сайтах для начинающих авторов (в первую очередь, на «Самиздате»). Как тема альтернативной истории, так и попаданчества, расцвели буйным цветом, породив, на настоящий момент, уже многие сотни разнообразных историй: крайне неоднородного качества и степени проработанности. Я лично обратил внимание на это явление довольно-таки поздно, когда оно уже сложилось и сформировалось в такой степени, что под книги про попаданцев в книжных магазинах стали выделять уже даже не отдельные стеллажи, а целые разделы.

Должен сказать, уже первое впечатление от знакомства было двойственным. Я не хочу повторять многочисленные критические высказывания профессиональных литераторов и критиков про «картонных» героев, недостоверно описанные эпохи, куда оные герои «попали», массу немедленно сложившихся шаблонов, коим авторы с упорством, достойным лучшего применения, следовали (и продолжают следовать). Все это, конечно, есть. Но эти недостатки, на мой взгляд, не являются «родовой чертой» жанра, они логичное следствие выхода непрофессиональной и, что особенно важно, массовой литературы в публичное поле. Если беспристрастно оценивать массу публикуемого чтива иных жанров, от «героического фэнтези» до «любовного романа», то станет очевидно, что и они страдают от всех перечисленных «болезней» в той же самой степени (если не в большей). Между тем, среди огромного числа явно проходных произведений, по прочтении которых даже с трудом верится, что их писали взрослые, образованные люди, а не подростки, попадаются, как в других жанрах, интересные, вполне профессионально написанные и грамотные истории. Поэтому, вместо стенания о «мутном потоке низкопробного чтива», мне было бы интереснее оценить именно лучшие образчики, как, собственно, всегда и в отношении всех жанров и делается.

И ведь действительно, согласитесь: было бы странно видеть знатного литературного критика, скажем, 19-го века, который, вместо обозрения лучших образчиков отечественной и иностранной литературы, в будущем вошедшей в библиотеку мировой классики, стал бы тратить время на «триумфальный разгром» каких-нибудь копеечных книжечек про приключения Ната Пинкертона, в наши дни благополучно и заслуженно забытых всеми?

Впрочем, до мировой классики большей части современной литературы, включая широко растиражированную и модную, весьма далеко – хотя бы, в силу того, что литературы сейчас издается неизмеримо больше, чем 100-150 лет назад, а читатель стал намного более искушен и требователен. Однако, хорошо написанные, бодрые по сюжету, и даже, сложно вообразить, «заряженные» идейной нагрузкой книги выходят и сейчас.

Приобщившись и почитав, я мысленно разделил их на несколько подгрупп. В первую категорию входят авторы, которые в принципе не чужды литературного таланта, имеют грамотный и легкий слог, чувство юмора и определенные взгляды (не будем тут рассуждать о степени их наивности), которые они вполне успешно доносят до читателей. Это – неплохая развлекательная литература, вне зависимости от того, куда авторский попаданец «попал» – в период Великой Отечественной Войны, в Древнюю Русь, или вовсе к эльфам и гномам в фэнтези-вселенную. Читается она легко, герои производят приятное впечатление, сюжет подчиняется внутренней логике. Другое дело, что, чаще всего, именно таким авторам (почему-то) судорожно не хватает практических знаний о тех вещах, о которых они пишут. Герой, попадающий в СССР времен ВОВ «раскрывает глаза» предков на вещи, которые в действительности были тем хорошо известны или очевидны, в Древней Руси, совершенно непонятно откуда, образуется военное поселение, да еще и «кованной рати» (т.е. латной конницы), жители которого каким-то немыслимым образом успешно совмещают военное дело и сельское хозяйство (!), а в фентези-мире герой за 5 минут изготавливает посредством одного ножа композитный лук с усилием на растяжение в добрые 60 кг, и, разумеется, поражает встречных эльфов дальнобойностью и мощью своего изделия. Лично мне всегда казалось, что прежде чем писать про что-то, лучше, все-таки, хотя бы в общих чертах разобраться в вопросе. Но, в целом, авторы этой категории производят впечатление людей, способных, при необходимости, достаточно бодро и занимательно писать вообще про что угодно, а в специфический жанр фантастики их толкнула банальная конъюнктура. Примером могут служить В. Конюшевский, А. Мазин, А. Бушков, покойный Е. Красницкий, А. Величко, и некоторые другие.

Следующую подгруппу, заметно менее многочисленную, составляют также талантливые (или, во всяком случае, не лишенные таланта)  авторы. Однако, их отличает не столько желание развлечь читателя, сколько донести в повествовании некие идеи, которые, в конечном счете, превалируют над всем сюжетом. Это уже не совсем «легкое чтиво»: авторы пытаются размышлять о серьезных вещах, заставляя на примере героев переживать трудности и провалы, отбрасывая самую мысль о том, что история делается «лихим наскоком». В тех случаях, когда эти мысли не представлены в тексте в виде многостраничных и занудных нравоучений, читать подобные вещи так же интересно, даже если ты не всегда и не во всем с автором согласен. Повествование у них нередко наполнено «черным реализмом»: попаданец в предвоенный 1941-й оказывается в застенках НКВД, где из него пытаются выбить признание в шпионаже, попаданец в Древнюю Русь начинает «карьеру» холопом (а заканчивает – шутом или юродивым), а невольный гость к эльфам и гномам – чудом избегает участи принесенного в жертву каким-нибудь Темным Богам, а после – долго скитается, силясь понять законы совершенно чуждого мира. Однако читать подобное намного интереснее, чем шаблонную историю про неимоверно пробивную личность, которая пинком открывает дверь в кабинет Сталина или сходу начинает лупцевать супротивников одной левой. Зачастую, авторы стараются изучить описываемую ими эпоху «попадания» или проработать в мелких деталях фэнтезийную вселенную. Минусом подобных произведений, на мой взгляд, является, чаще всего, бледность героя, отсутствие у него прорисованной личности. Читая о бесконечных муках, беспомощности и неудачах попаданца, невольно думаешь – а так ли он был вообще в сюжете нужен?  Отсюда же возникает легкое раздражение ‒ понятно, что при более-менее реалистичном моделировании «попадания» всегда выходит, что путь героя будет тернист и тяжел, но коли читатель не мазохист, сопереживаемым страданиям должен быть и некий предел. Когда попаданец, подобно янки Марка Твена, погибает, внося лишь малую толику в процесс истории, ты невольно вздыхаешь с облегчением. Ярким примером такого подхода автора является книга С. Буркатовского «Вчера будет война», где прямое влияние «попаданца» (человека, замечу, не гнилого и положительного, хотя и совершенно обыкновенного) на историю становится понятно лишь в самом конце повествования.

Есть и другие «подгруппы» попаданческой литературы и произведения «вне категорий», например, прекрасный, без преувеличения, цикл К. Радова «Жизнь и деяния графа Александра Читтано, им самим рассказанные». Попаданца в классическом смысле, в этих книгах нет вовсе, но, при этом, автор без прямых противоречий и ломки логики повествования наделяет вполне узнаваемыми чертами попаданца современника описываемой эпохи (в случае с К. Радовым – первой половины 18-го столетия). В результате получился выдающийся для жанра в целом эпический рассказ, в богатых и достоверных подробностях описывающий разнообразные стороны того века, причем языком, хорошо стилизованным под аутентичный для тогдашнего мемуариста. Идейная составляющая у книг имеется, и она четко проходит через сюжет, но навязывать ее читателю, тыкая его носом в нравоучения, автор не спешит, предоставляя возможность задуматься по мере развития превратностей судьбы героя. Сказать по правде, романы Радова настолько стоят особняком по качеству, что едва ли их вообще можно ставить в один ряд с «среднестатистической» попаданческой книгой, однако, ряд роднящих качеств не позволяет мне совсем обойти их стороной.

В целом, оглядываясь назад на те книги жанра, которые мне довелось почитать, я не склонен согласится с теми, кто сходу именует это направление фантастики «мусорным» и сводит все побуждения авторов к реваншизму, эскапизму и неудовлетворенности действительностью.

Да, есть множество книг, написанных исключительно плохо и с очевидно низменными целями. Герои в них творят мировую империю в рекордные сроки, играючи сокрушают всевозможных врагов и просто оппонентов, тащат в постель принцесс и княжон, свысока поучают жизни туповатых предков и аборигенов вселенной: в общем, творят вещи, которые явно не светят в реальной жизни ни писателям, ни читателям подобной макулатуры. Немало книг написано и с целью потакания нереализуемым в действительности реваншистским настроениям, и откровенно реакционных, что неудивительно ‒ взгляд идеалиста, направленный в прошлое, как нельзя лучше способствует реакции.

Но это не повод игнорировать наличие и неплохих, цельных и добротных произведений жанра, а также огульно обвинять сам жанр.

«Попаданческая» литература не избавлена от общих литературных законов, но она может дать автору возможности, малодоступные автору «классического» научно-фантастического, исторического и фантазийного романа. «Попаданец», наш современник, по определению близок и понятен читателю, и через призму его восприятия новой действительности и читатель приближается к ее реалиям так, как никогда бы не приблизился, разглядывая ее героев со стороны. Сопоставления прошлого и настоящего, реальности и выдуманного мира может нести и полезнейшую, гуманистическую и прогрессивную функцию, заставить читателя задуматься о том, какой ценой был достигнут относительный комфорт его современной жизни и через что прошли его предки, дабы приблизить своих потомков к нему. Это – очень сильная и, к сожалению, до сих пор, мало реализованная в отечественной литературе возможность.Таким образом, я, скорее, за этот жанр, нежели против него. И я буду очень рад увидеть в нем новые произведения и новых авторов, которые, быть может, создадут еще немало хороших Книг, достойных памяти лучших образцов, написанных родоначальниками жанра: М. Твеном, М. Булгаковым, Л. Лагиным и многими другими.

Кино в дорогу

'#кино и поездки. 
по пути в Мюнхен, я смотрел сектанский ужастик. Мидзоммар. Там была пара, и парень хотел с девочкой расстаться, потому что она ноет, и ей нужно поговорить все время, и ваще хочет отношений близких, а они не ладятся. Но он ссыт ей сказать, собирается с приятелями в Швецию ебать доярок, и зовет ее с собой, при этом, приятелям говорит, что он ее просто так позвал, что она не поедет, приятели, короче, тоже хотят, чтоб он ее бросил. Но в результате она, таки, едет. Один из приятелей сектант, и зовет их в свою секту, в общину, типа. 
Они приезжают, видят сильно странные вещи, ну, например, там люди в 72 года кончают с собой, прыгают со скалы. И все такое. 
Короче, главная пара то ругается, то просто отчужденно себя ведет там. Находится сектантка, которая хочет переспать с парнем, парень сектант пытается обработать девочку, чтоб она  осталась в секте... короче, девочка становится там Майской королевой,  парень трахается с сектанткой, девка это видит. И нужно в прекрасный праздник принести 9 жертв. Всех приехавших, конечно, сектанты порешили, осталась вот эта пара. И эту Майскую кралицу просят выбрать 9 жертву, там типа, 4 приезжих, 4 сектанта, и вот 9-й как решит королева - сектант или приезжий. Приезжий - это вот ее парень, сектант там вызвался добровольно. Девочка выбирает в жертвы изменника. Жертвы заживо сжигают. Ах да, девочка, кстати, психологиня. 
Конец. Девочка остается живая. Хз, уходит из секты или нет, не показали. Что становится с королевами - тоже не показали. Видимо, решили, что бабайка и так достаточно страшная. 

А я вот к чему, в моей жизни были поездки с людьми, которых я сильно-сильно любил, но с которыми что-то не  ладилось. А хотя, каво что-то. Я их любил, а они меня нет. Вот и все. Только это не ладится всегда. Кто-то любит, а кто-то нет. Все остальное - другие люди, условия, это все самоложь. Не обманывайте себя. Мы часто думаем, что в поездке станет лучше, что поездка сблизит, потому что там вы будете вместе. Нет. Сначала должно быть вместе. Поэтому знайте это и никогда не ездите с человеком никуда, если не уверены в нем. А то или вас сожгут, или вы сожжете. Или человека или себя изнутри. 
Берегите себя, держитесь честных и чистых отношений. 
Если не умеете в безусловное аро - не притворяйтесь. Если вам невесело и нехорошо - уходите. Просто, сука, уходите, помните - что вы имеете на это полное право. Сказать - не хочу. И уйти. И найти место и людей, с которыми вам будет безоговорочно хорошо. Это, может, и не легко, но поверьте мне, это того стоит ^__^ 

Кадр из фильма, это она после того, как увидела, что парень трахается с другой, а сектантки ее утешают.
И да, если вы окажетесь в такой ситуации, когда вам можно будет вот так отомстить, выместить боль, как вам кажется, не делайте этого. Оставьте его. Это будет лучшая месть. 
Да, я знаю. Я хорош в долговременном причинении боли. То, что я этого не делаю, обычно, это не значит, что я не  умею этого делать.'

#кино и поездки.
по пути в Мюнхен, я смотрел сектанский ужастик. Мидзоммар. Там была пара, и парень хотел с девочкой расстаться, потому что она ноет, и ей нужно поговорить все время, и ваще хочет отношений близких, а они не ладятся. Но он ссыт ей сказать, собирается с приятелями в Швецию ебать доярок, и зовет ее с собой, при этом, приятелям говорит, что он ее просто так позвал, что она не поедет, приятели, короче, тоже хотят, чтоб он ее бросил. Но в результате она, таки, едет. Один из приятелей сектант, и зовет их в свою секту, в общину, типа.
Они приезжают, видят сильно странные вещи, ну, например, там люди в 72 года кончают с собой, прыгают со скалы. И все такое.
Короче, главная пара то ругается, то просто отчужденно себя ведет там. Находится сектантка, которая хочет переспать с парнем, парень сектант пытается обработать девочку, чтоб она осталась в секте… короче, девочка становится там Майской королевой, парень трахается с сектанткой, девка это видит. И нужно в прекрасный праздник принести 9 жертв. Всех приехавших, конечно, сектанты порешили, осталась вот эта пара. И эту Майскую кралицу просят выбрать 9 жертву, там типа, 4 приезжих, 4 сектанта, и вот 9-й как решит королева — сектант или приезжий. Приезжий — это вот ее парень, сектант там вызвался добровольно. Девочка выбирает в жертвы изменника. Жертвы заживо сжигают. Ах да, девочка, кстати, психологиня.
Конец. Девочка остается живая. Хз, уходит из секты или нет, не показали. Что становится с королевами — тоже не показали. Видимо, решили, что бабайка и так достаточно страшная.
А я вот к чему, в моей жизни были поездки с людьми, которых я сильно-сильно любил, но с которыми что-то не ладилось. А хотя, каво что-то. Я их любил, а они меня нет. Вот и все. Только это не ладится всегда. Кто-то любит, а кто-то нет. Все остальное — другие люди, условия, это все самоложь. Не обманывайте себя. Мы часто думаем, что в поездке станет лучше, что поездка сблизит, потому что там вы будете вместе. Нет. Сначала должно быть вместе. Поэтому знайте это и никогда не ездите с человеком никуда, если не уверены в нем. А то или вас сожгут, или вы сожжете. Или человека или себя изнутри.
Берегите себя, держитесь честных и чистых отношений.
Если не умеете в безусловное аро — не притворяйтесь. Если вам невесело и нехорошо — уходите. Просто, сука, уходите, помните — что вы имеете на это полное право. Сказать — не хочу. И уйти. И найти место и людей, с которыми вам будет безоговорочно хорошо. Это, может, и не легко, но поверьте мне, это того стоит ^__^
Кадр из фильма, это она после того, как увидела, что парень трахается с другой, а сектантки ее утешают.
И да, если вы окажетесь в такой ситуации, когда вам можно будет вот так отомстить, выместить боль, как вам кажется, не делайте этого. Оставьте его. Это будет лучшая месть.
Да, я знаю. Я хорош в долговременном причинении боли. То, что я этого не делаю, обычно, это не значит, что я не умею этого делать.