С днем рождения Светильника Человечества поздравляем всех товарищей, кто в теме.

#семейное

Время Ленина.

Время Ленина светит и славится,

годы Ленина — жар революций;

вновь в их честь поднимаются здравицы,

новые песни им во славу поются.

Ленина голос — весенних ладов —

звучным, могучим звенел металлом;

даль деревень, ширь городов,

словно по воздуху, облетал он.

Разум народный с ним был заодно,

только враги его не выносили;

нам же он был бесконечно родной —

в ясности, в яркой правдивости, в силе.

Люди входили подвигом памятным

в темное царство — светом луча,

но убедил весь народ стать грамотным

только светлый ум Ильича.

Всем, его правду слушать охочим,

силу тройную давал он бойцам:

«Землю — крестьянам, заводы — рабочим,

мир — хижинам, война — дворцам!»

Время ложится на плечи, как бремя,

но отошедшее далеко

ленинское неповторимое время

помнится радостно и легко.

Н. Асеев

Image may contain: 1 person, standing

Учиться, учиться и еще раз учиться!

Фуф. Директор получил 12 новых международных сертификатов, от имени Альбирео МКГ. Год-два можно быть свободным от этой учебы.

Курсы на linked In весьма годные, кстати. Но платные. Но всем дают пробный месяц. Так что возможность научиться чему-нибудь отличная.

За три курса сертификаты не предполагались, и, кстати, интересно, сам курс хороший, но сертификата нет по нему и люди так мало его лайкают))

Что в этом полезного для вас? Вы можете быть уверены, что мы следим за новинками в сфере нашей широкой деятельности) Поэтому, с нами вы всегда будете в тренде, дорогие клиенты.

Учиться, учиться и еще раз учиться! (с)

Вот этот сценарный курс очень годный. Рекомендуем.
Лучший из всех, которые встречались нашему директору, который прошел их вагон и маленькую тележку.
Ну и от самого этого директора:
Я прохожу подобные курсы, не потому, что так сильно верю, что они чему-то могут научить. Скажу больше, чем больше я касаюсь киносферы, тем больше, удрученно понимаю, что при том состоянии, в котором эта сфера находится, мне будет проще писать при своем же производстве кино))
Ну, а так, относительно курсов, в них, если уметь учиться, могут быть отличные идеи. Изредка, они могут делать обзоры новых приемов в проф-сфере. Ну и помимо прямого инфоконтента, всегда хорошо посмотреть — как учат, насколько сами преподы компетентны, какие ошибки в самом составлении курса))

#screenwriting #сценарий #кино #AlbireoMKG #film

LINKEDIN.COM

Learning Screenwriting

Walks through the process of getting your screenplay idea out of your head and onto the printed page.

Наша работа — рушить коммуникационные барьеры

#my_job_is_to_ruin_communication_barriers #language Вот да. Иностранный язык — это оружие в борьбе жизни. Маркс.

А Маркс фигни не скажет.

…Только вот, ну что ж вы все никак не навоюетесь-то, а, упыри?..

Image may contain: one or more people and text

Хорошие новости

#осколкисатьяюги #Amnuel Там должен быть стенд НФ, оформленный с консультациями Амнуэля.

image

Мы и Болгария

#Firokami #krasnoyarsk_vs_bulgaria #красноярцывБолгарии
Здрасте, это Эйв. Я хочу кое-что объяснить еще про наше отношение к Болгарии, во избежание вредных иллюзий.
Канал про смешные случаи, контрастные, в сравнении с прогрессивным Красноярском. Это не уникально для Болгарии, это нормально, для всей Европы, и для многой России. Еще раз — я никогда не встречал Цивилизацию за пределами Красноярска. Мы не жалуемся и не нуждаемся в апатичных советах, относиться к чему-то проще. Мы отлично управляемся с жизнью. Разница в том, что в Красноярске не надо справляться, решать все через пень-колоду, там нет, что все потом-завтра. Там можно просто жить, а не тратить жизнь на постоянные бои с безалаберностью. Творить, работать, радоваться. Город деликатно устраивает среду так, чтоб жители не отвлекались от жизни. Не будем брать эмоциональных наркоманов, которым надо постоянно внешние вливания и внимание, и в этом их претензии к Красноярску.
Но нам нравится Болгария. Мы осознанно выбирали эту страну.
Тут хорошо. Все экзальтированные восторги о стране и море — да-да-да, все так. У нас просто нет такого экзальта, ни по морю, ни по природе, ну, может, у молодых членов нашей семьи есть, они там восторгались что-то по морю, хотя у самого молодого — Сашки, тоже этого экзальта нет. В Красноярске всего этого добра завались. А глазом — что Красноярское море (водохранилище) ты взглядом не окинешь, что Черное.
Но мы довольны выбором. Тут прекрасные люди, тут хорошая жизнь. Просто это деревня. Мы просто приехали из города в деревню. И пишем смешные заметки городских жителей.
Европейские города — как спутники-городки Красноярска, в лучшем случае, а так, как наши сибирские поселки.
Так что мы любим Болгарию, мы не жалуемся на нее. Мы смеемся над безалаберностью — без границ. В Красноярске она тоже есть, но в Городе это единичные случаи, а за его пределами — это систематическое явление.

А вот ссылка на наш канал:

https://t.me/krasnoyarsk_vs_bulgaria

О чем там:

Коля: Давайте сходим в болгарский кинотеатр! Я думаю, это должно быть смешно.
Соня: я не могу, я буду вслушиваться в каждое слово, поэтому, я просто перегреюсь в какой-то момент.
Я: ну, мы можем скачать любое кино, на любом языке.
Коля: ты что? Не понимаешь идею кино? Там же смысл в том, что поворачиваешься налево — там баба с духами, так, что все в километре мертво. Поворачиваешься направо, там мужик шуршит жратвой.
Марик: давай мы тебе устроим дома эффект кинотеатра?
Коля: это да, нас настолько дохуя, что мы можем. Кто будет неприятным человеком? Должен быть обязательно неприятный человек.
Сашка тянет руку: я!
Коля, заинтересовано: и что ты будешь делать?
Сашка: я буду сидеть перед тобой*

* Саша 198 см ростом. Выше любого нормального человека на голову))

Наши люди

эти суперские фотки — наши семейные ^__^ хотите себе такие клевые? бежите к Лина Сакс скорее! 🙂

Image may contain: 1 person, smiling, standing, ocean, outdoor and water

Lina Saks Photography is in Burgas, Bulgaria.

Все начинается с любви) Вот и первая фотосъёмка в Болгарии про это. Соня Грона заказала #lovestory и получила желаемое)

Хотя я все ещё жду своего компьютера чтобы обрабатывать как хочется, а не как получится. Но все равно довольна, результатом. Показывать невероятных людей всегда ответственно.

#linasaks #Болгария #море #мореморе #лавстори #морепесок #весна #любовь#поцелуй #семейнаяфотосессия #фотонаприроде #фотоуморя #albireomkg#bulgaria #spring #sea #familyphotographer #love #kiss #photonature #vsco #vscocam#portrait #vscophoto

Слушайте, мы ж теперь тоже стильные, модные, молодежные)))

Подписывайтесь на наш канал!

t.me/krasnoyarsk_vs_bulgaria

Писать будем смешные истории про всех нас и про Болгарию))

На аватарке, кстати, у нас артист цирка, тренирующийся с обручами. Знаете, когда весна приходит, и птички начинают щебетать прямо под окнами, благодаря чему быстро переквалифицируются в птичек-хуичек?

Ну вот, артист цирка тоже знает. Поэтому, не отвлекаясь от тренировок с обручами, кидает в птичек-хуичек камень.

image

Павел Амнуэль. Белая штора

Еще один научно-фантастический рассказ: «Белая штора». Рассказ тоже не новый — опубликован в номере 11 за 2007 год журнала «Реальность фантастики» (редактор Ираклий Вахтангишвили). Опубликован также в журнале «Наука и жизнь» (№ 3, 2011). Anatoly Belilovsky перевел рассказ на английский, и «Белая штора» была опубликована в майском номере журнала «Fantasy & Science Fiction», 2014. В том же году рассказ был опубликован в антологии «The Year’s Best Science Fiction» (составитель и редактор Гарднер Дозуа) — это первый случай, когда в антологию включили рассказ, переведенный с русского.

Я его сразу узнал, хотя последний раз мы виделись одиннадцать лет назад при совершенно других обстоятельствах, и он очень изменился с тех пор: постарел, хотя, как ни странно, выглядел лучше, чем в былые годы.

– Здравствуй, Олег, – сказал я.

– Здравствуй, Дима, – ответил он так, будто мы расстались вчера вечером, а до того вместе пили и спорили, как бывало, о теореме каскадных склеек. – Я знал, что ты придешь. Садись. Нет, не на этот стул, он для посетителей. Сюда, на диван.

Я сел рядом с ним, и диван недовольно проскрипел короткую фразу.

– Конечно, – сказал я, – ты знал, что я приду. Ты же пророк.

– Я не пророк, – сказал он печально, – и кому об этом лучше знать, как не тебе.

– Да, – с долей ехидства подтвердил я. – Это верно.

– Как ты меня нашел? – спросил Олег. Говорил он медленно, совсем не так, как раньше. И слова выговаривал до конца, до самой последней буквы.

– Это было трудно, – признался я. – Но я нашел. Странно, правда? Ты был…

– Неважно, – перебил он меня, – совершенно неважно, кем я был раньше… Зачем?

– Что – зачем? – не понял я.

– Зачем ты пришел? Вряд ли только для того, чтобы убедиться, что это я. Что-то тебе от меня нужно. Как всем. Успех? Счастье?

Если в его голосе и была ирония, я ее не заметил. Мне не нужно было счастье. Тем более – от него.

– Ира умерла в прошлом году, – сказал я, глядя ему в глаза. – Мы были вместе десять лет, два месяца и шестнадцать дней.

Он отвернулся и долго смотрел в сторону прикрытого шторой окна. Что он видел на этом белом экране, где смешались все цвета, все, что было в его жизни? Себя-молодого, идущего с Ирой на дискотеку? Или только Иру, какой она была в тот день, когда, вдохновленный, видимо, очередной победой на семинаре, он решил, что никакая женщина не устоит перед его аргументами, и сделал ей предложение, а она, поцеловав его в угол рта (я видел это, стоя в дверях аудитории), сказала, что он немного опоздал, потому что она любит другого – и бросила взгляд в мою сторону, и он тоже посмотрел, и все понял, мы с Ирой ушли, а Олег остался, поникший, побежденный, не нужный даже себе, и после того вечера я его больше не видел, потому что наутро кандидат физматнаук Олег Николаевич Ларионов явился в ректорат, подал заявление об уходе и действительно ушел – не получив даже ответа (ректор начертал на заявлении: «Согласен, после окончания семестра»), ни с кем не попрощавшись и никому не сказав ни слова о том, куда он направился. Известно было только, что видели Олега ехавшим в автобусе номер сорок три, который проходил мимо железнодорожного вокзала.

И все.

– Почему она умерла? – спросил Олег, продолжая смотреть на белый экран шторы. «Почему ты не сохранил ее?» – спросил он на самом деле. Я не мог. Я ничего не мог. Я всегда был теоретиком, мог вычислить склейку любой… ну, не любой, конечно, но достаточно высокой сложности, мог просчитать до двенадцати ветвей реальности, это много, а для аналитического решения почти невероятно – но на самом деле я не мог ничего. Ира заболела неожиданно и ушла быстро. Сколько это продолжалось? В марте врачи поставили диагноз, а в июле Иры не стало.

– Опухоль мозга, – сказал я. – Это невозможно было предвидеть. Не было очагов ветвления…

– Теоретик, – прервал он меня, и я не понял, звучало ли в его голосе презрение, или он просто констатировал факт.

– Вот уже год, – сказал я, – я ищу тебя. И, как видишь, нашел.

– Ты помнишь Геннадия Бортмана? – спросил я, и Олег, наконец, обернулся. Я думал, что его взгляд… Нет. Он смотрел спокойно, будто врач на больного, пришедшего с жалобой на легкую простуду.

– Помню, – сказал Олег. – Конечно. Жаль его, да…

– Он так и остался на ветви, что ты ему напророчил. Мог ли он?..

От ответа зависело многое. Я не хотел думать: моя жизнь. Но, может, Ира…

– Дима, – сказал Олег и начал тереть друг о друга пальцы обеих рук – старый жест, так он оттирал следы мела после длинного доклада, когда весь пол под доской был усыпан меловой крошкой. – Дима, он мог выбрать любую ветвь в своих реальностях. За те месяцы, что прошли до… Он сотни раз принимал решения, ты же понимаешь, и сотни раз реальность ветвилась… но в нашей…

– В нашей, – прервал его я, – могло случиться только то, что предсказал ты, потому что твой выбор стоял над его выбором, и созданная тобой ветвь была крепче, прочнее и…

– Да, – кивнул Олег, – моя ветвь имела в миллионы раз большую вероятность, чем…

– Иными словами, – я хотел полной ясности, слишком важно было для меня то, зачем я искал Олега почти год, мучительный год, когда я жил только воспоминаниями, – иными словами, на миллион выбранных тобой вариантов приходится один, выбранный кем-то другим.

– Может, не миллион, – Олег продолжал тереть пальцы, и этот жест почему-то раздражал меня настолько, что хотелось дать ему по рукам. – Может, десять миллионов. Или сто миллиардов. Нет статистики.

– Статистику ты набрал за эти годы, – сказал я уверенно. – Ты ведь в пророки пошел, чтобы набрать статистику, и не говори мне, что это не так! Не говори мне, ради Бога, что вдруг разочаровался в науке и пошел в народ только для того, чтобы помогать людям.

– Я им действительно помогаю…

– Некоторым! Олег, я тут околачиваюсь вторую неделю, слушаю рассказы тех, кто стоит у тебя в очереди… полгода некоторые стоят, между прочим… каждый день приходят, ждут и уходят, и приходят опять, а потом кто-нибудь из твоих секретарей подходит к человеку и говорит: «Он вас не примет, извините», и возражения бесполезны. А некоторых ты принимаешь сразу и помогаешь только им, тобой отобранным, предсказываешь радости в творчестве, успехи в делах, счастье в личной жизни…

– Я хоть раз ошибся? – мягко спросил Олег.

– Нет! У тебя стопроцентная статистика! Это значит, что ты выбираешь нужную тебе ветвь многомирия с надежностью не менее десяти сигма…

– Восьми, – поправил он меня. – Пока статистика накоплена только для восьми сигма, и мне нужно еще года три, чтобы…

– Плевать, – сказал я. – Я искал тебя, чтобы…

– Это невозможно, Дима, – Олег, наконец, перестал стирать с пальцев невидимые следы мела, положил руки на колени и посмотрел мне в глаза. – Это невозможно, и ты это знаешь. Ты сам когда-то доказал теорему, согласно которой…

– Да, – кивнул я. – Доказал. Если в ветви N мультиверса мировая линия объекта А представляет собой отрезок длины L, то с помощью склеек с другими реальностями невозможно увеличить длину этой линии в данной конкретной ветви.

– Ты доказал. Чего же ты хочешь от меня, Дима? Иры нет в этом мире. Ты не удержал ее.

– Я не…

– Ты ее не удержал, – повторил Олег. – И что нам с тобой от того, что наша Ириша…

Он говорил «наша». Он все еще жил с ощущением, что она лишь на время ушла от него к другому.

– …наша Ириша осталась жива в миллиардах других ветвей этого проклятого многомирия?

– Ты умеешь, – сказал я. – Ты гений склеек. Ты можешь соединять ветви многомирия в нужных точках и прививать их одну к другой, как Мичурин прививал ветку яблони к стволу груши.

– И чем это кончилось? – усмехнулся Олег. – Мичурин, Бербанк, Лысенко…

– Ты не хочешь даже попробовать! – закричал я.

Олег встал и отошел к окну, будто хотел оказаться от меня как можно дальше, будто мое присутствие мешало ему думать, дышать, жить.

– Я все время пробовал, – сказал он, и голос его прозвучал глухо, будто из-под воды.

– Ты… – растерянно произнес я. Он же не знал, что Ира…

– Я ничего не могу сделать для себя, понимаешь? Конечно, понимаешь, Дима, ты классный теоретик. Если я нахожусь на ветви N, то все склейки с другими ветвями, которые я могу произвести для изменения собственной судьбы…

– Находятся в пределах причинно-следственных связей данной ветви, это я доказал еще на третьем курсе, – сказал я. – Но ты говоришь, что пробовал…

– Я не мог не пробовать… Вопреки теории… А вдруг?

Мы помолчали. Каждый из нас осмысливал сказанное.

– Откуда ты знал, что Ира…

Олег обернулся и бросил на меня осуждающий взгляд.

– Ну, Дима… Если ты меня нашел… Мне и искать не нужно было, я каждый день бывал на сайте университета и знал все, что у вас происходило. Я бы не мог без этого.

– Мне в голову не пришло, – пробормотал я, – иначе я бы тебя вычислил гораздо раньше.

– Вряд ли, – отрезал он. – Я принимал меры… Когда Ира умерла, сообщение об этом в сообществе университета появилось в тот же вечер… И я тогда же попытался… Господи, Дима, я прыгал с ветви на ветвь, как сумасшедшая обезьяна, за несколько дней склеил столько реальностей, сколько не позволял себе никогда прежде… и никогда потом.

– Я не…

– Конечно, ты этого не почувствовал!

– Извини, – сказал я, – я действительно сегодня не в себе. Глупости говорю. Я и не мог почувствовать, моя реальность была непрерывна относительно моего прошлого…

– А их у тебя в те дни были сотни, и в каждом Ира умирала, а я опаздывал, и только через неделю, когда ее похоронили… в ста семидесяти шести ветвях…

– Ты был на ста семидесяти шести похоронах? – ужаснулся я.

Олег промолчал, и я понял, почему он показался мне таким постаревшим. Я бы сошел с ума.

– Значит, – сказал я, – ничего не…

– Ты доказал эту теорему, – жестко сказал Олег, – а я не нашел ее практического опровержения.

– Вот как, – пробормотал я. Что-то нашло на меня, может, сказалась накопившаяся за год усталость, а может, я именно сейчас, независимо от своего желания, принимал одно решение за другим, и каждое переводило меня на новую ветвь, начинавшуюся с этих двух слов, и я повторял их, будто попугай: – Вот как, вот как, вот как…

– Ну, все! – резко сказал Олег и протянул ко мне руку, пальцы которой странным образом действительно оказались перепачканы мелом. – Прекрати истерику! Ты год жил надеждой, пока искал меня, а я потерял надежду год назад и успел прийти в себя. Я ничего не могу для тебя сделать, Дима. Ни-че-го.

Я встал.

– Ты уходишь? – равнодушно спросил Олег, не подавая мне руки. – Ты столько времени меня искал. Мы могли бы выпить кофе, пообедать, ты бы рассказал, как сейчас в университете… защитил ли Куликов диссертацию…

– Ты же бываешь на сайте, – пожал я плечами.

– Нет, больше нет. После того…

– Ты… – сказал я, стоя уже у двери. – Ты склеиваешь реальности так, чтобы жизнь твоих… клиентов… стала лучше.

– Конечно, – кивнул он.

– А те, которых ты отказываешься принимать…

– Вот оно что… – Олег подошел и давно знакомым жестом положил обе руки мне на плечи. Тяжесть его ладоней была неприятна, но я только чуть пригнулся, как Атлант, на которого легла небесная твердь.

– Ты решил, что я не принимаю тех, чью судьбу не могу изменить в лучшую сторону, – сказал Олег, глядя теперь безотрывно мне в глаза. Он даже не моргал, и я старался не моргать тоже. – Ты ошибаешься, Дима. Просто и у меня есть свои… ну, если не правила… я не хочу иметь дело с людьми, изначально мне неприятными… или с теми, чье счастье должно быть связано с очевидными неприятностями для других… Я выбираю, да. Ты считаешь, что у меня нет на это права?

– Ну что ты, – пробормотал я. – Просто…

– Ты подумал о том, что я мог бы для тебя…

– Нет, – усмехнулся я, – ты этого, конечно, не сделаешь, а я этого не хочу.

– Хочешь, – жестко сказал он. – Не надо врать, я вижу по твоим глазам. Ты хочешь быть счастливым, этого хотят все. Ты хочешь, чтобы дух Иры больше не мешал тебе жить. Ты хочешь забыть ее…

– Нет!

– Хорошо: помнить, но так, немного, ставить каждый год свечку, и достаточно. И жить своей счастливой жизнью. Ты пришел ко мне, чтобы я склеил твою нынешнюю ветвь с такой, где ты благополучен, счастлив и…

– Нет, – сказал я, но моргнул и опустил взгляд. Я хотел этого. И что? Он мог это сделать, я знал. Но знал, что ради меня он не шевельнет и пальцем.

– Да, – вздохнул он и еще крепче (или мне показалось?) надавил мне на плечи. – Знаешь, Дима… Когда ты вошел, и мы узнали друг друга… Первое, что я сделал – просчитал в уме склейки, которые мог бы… для тебя… Даже если бы ты не попросил меня об этом, я решил, что сделаю… Потому что жить без Иры… Я знаю по себе, но себе я не могу помочь, будь она проклята, эта твоя теорема… А тебе помочь я мог, да, иначе для чего я вообще живу на свете?

Он, наконец, снял руки с моих плеч, и я выпрямился, мне сразу стало легко. Оттого ли, что не было больше тяжести, или оттого, что я на минуту решил: Олег может, Олег сделает…

– Нет ни одной ветви в многомирии, – сказал Олег, опустив руки и взгляд, – где тебе было бы хорошо. Ни одной. Что я могу с этим сделать?

– Чепуха! – воскликнул я и отступил на шаг. – Ты же знаешь, что это чепуха, зачем ты так… Мы обсуждали эту проблему еще…

– Да, – перебил он меня, – мы это обсуждали.

– Многомирие бесконечно! – воскликнул я. – Мироздание – это бесконечное число ветвей реальности, и все без исключения (какие могут быть исключения в бесконечном наборе?) варианты любых событий, явлений, процессов, в том числе и такого, как человеческая жизнь, просто обязаны осуществиться, как одна из бесконечного числа возможностей, и значит…

– Значит, – с сожалением сказал Олег, – прав был ты, а не я. Ведь это ты доказывал, что число ветвей не может быть бесконечно большим, поскольку волновое уравнение для каждого события имеет ограниченное число решений.

– Да, но я с тех пор…

– А я, – Олег повысил голос, – утверждал, что число ветвлений каждого события бесконечно велико, и следовательно, должны существовать в бесконечности многомирия абсолютно все варианты человеческой судьбы – счастливые и несчастные. Я был уверен! А теперь знаю, что ошибался. Число ветвлений каждой судьбы ограничено, Дима. Извини. Я ничем не могу тебе помочь. Я хотел. Очень. Хотя бы в память об Ире… Чтобы тебе было хорошо. Не получается. Среди огромного числа вариантов твоей жизни нет ни одного, в котором ты был бы счастлив.

– Ну вот, – сказал я, ощущая в душе пустоту, которая, как я теперь знал, не заполнится никогда, – мы и разрешили давний научный спор. Ты хотя бы раз признал, что прав был я, а не ты.

– Число ветвлений конечно, – сказал он. – Ты рад, что оказался прав?

Он что, издевался?

– Прощай, – сказал я, вышел и тихо закрыл за собой дверь. Три секретаря пророка, сидевшие за компьютерами, даже взгляда на меня не подняли. «На сегодня прием окончен», – прошелестело из скрытых под потолком динамиков, и десятки людей, ожидавших в приемной, с разочарованием вздохнули.

На улице было ветрено, накрапывал дождь, машина, взятая напрокат, стояла в двух кварталах, ближе не оказалось мест для парковки, и, когда я сел за руль, волосы мои были мокрыми, рубашка прилипала к телу, а мыслей не было вообще. Кроме одной. Зачем мне такая жизнь?

Я медленно ехал по правой полосе и даже не знал, в каком районе города оказался, когда впереди появился указатель: «дальше – тупик». Я свернул к тротуару и заглушил двигатель.

Когда-то мы спорили с Олегом. Не только мы, конечно, это был популярный лет пятнадцать назад спор в теоретической эвереттике: ограничено ли число событий в мире постоянных ветвлений. Я говорил: да, ограничено, и мои аргументы… Господи, я и представить не мог, что, победив в научном споре, проиграю собственную жизнь! Дождь… Теперь всегда будет дождь…

Телефон заиграл мелодию венгерского танца Брамса, я нашарил в сумке аппарат и поднес к уху.

– Дима! – я не сразу узнал голос, это был Михаил Натанович, врач, лечивший Иру и не сумевший спасти. Мы иногда созванивались, точнее, обычно звонил я, когда становилось совсем невмоготу. – Дима, я вам звоню уже десятый раз…

– Я выключал телефон, – сказал я. Вот уж кого мне не хотелось сейчас слышать…

– Неважно! Я хотел сообщить… сегодняшний анализ оказался гораздо лучше, чем прежний. Намного лучше. Это новое лекарство… Оно, знаете, действительно… Дима, я думаю, что теперь все будет хорошо. Вы меня слышите?

Все будет хорошо… Новое лекарство… Ира…

– Как она? – спросил я, сжимая телефон в руке так, будто хотел сломать.

– Ночь спала нормально…

– Ира…

– Ирина Яковлевна сегодня впервые сама позавтракала.

– Да, – сказал я. – Спасибо, что позвонили. Я буду в больнице к девяти вечера, раньше просто не успеваю.

Телефон я бросил рядом с собой на сиденье.

Олег сумел? Как же так? Он сам сказал – и часа не прошло, – что число склеек ограничено, что если Ира умерла, то…

Он ошибся? Или сумел сделать то, что сам для себя полагал невозможным? Или понял все-таки, что многомирие бесконечно в своих ветвлениях, и есть, обязательно есть такая ветвь, в которой все, абсолютно все получается так, как…

Я поднял аппарат и набрал знакомый уже номер. Я должен был хотя бы сказать «спасибо».

– Мне нужно поговорить с Олегом Николаевичем, – сказал я, когда кто-то из секретарей ответил на звонок.

– К сожалению…

– Это говорит Манцев, его старый друг и коллега, я только что у него был и хочу…

– К сожалению, – повторил серый, как дождь за окном, голос, – это невозможно. Олег Николаевич скончался вскоре после вашего ухода.

Как – скончался? Он же был совершенно здоров и прекрасно себя чувствовал, когда…

– Не понимаю, – пробормотал я. – Как это…

– Сейчас у нас полиция, – сообщил секретарь. – Наверно, они захотят поговорить и с вами, вы были последним посетителем. Минут через десять после вашего ухода…

– Ну же!

– Олег Николаевич выбросился из окна. А у нас…

– Шестой этаж, – закончил я.

Вот и все, – думал я. Вот и все. Сдвинул белую штору…

Дождь кончился, и ехал я в аэропорт с предельной разрешенной скоростью. В девять часов мне нужно быть в больнице. У Иры. У моей Иры.

Все-таки я оказался прав: число склеек ограничено. Олег доказал это – теперь уже точно. Он говорил, что ничего не может сделать со своей судьбой. Конечно. Кроме одного: прервать ее. И только в этом случае та ветвь моей судьбы, где Ира умерла, могла склеиться с другой моей ветвью, где Ира осталась жива.

Продолжить чью-то ветвь можно, обрубив другую. Закон сохранения. Олег знал…

Зачем он это сделал? Он же ненавидел меня! Должен был ненавидеть. Я бы на его месте…

Да. Как бы поступил я, зная, что есть лишь один способ?.. Что – я? Я теоретик. Олег занимался практической, экспериментальной эвереттикой, он умел то, о чем я мог только догадываться. Или вычислять.

Я увеличивал скорость и больше не смотрел на спидометр.

Я знал, что все у меня – у нас с Ирой – будет хорошо.

Как мне теперь жить, зная это?

Свет глаз драконов

К вопросу о смерти научной фантастики — и, прежде всего, об отсутствии НФ идей.

Вчера я представил на суд читателей рассказ «Колония». Покажу еще два рассказа. Сегодня — «Чайка». Рассказ был опубликован в журнале «Если», № 2, 2012.

Павел Амнуэль

Чайка

На набережной Утоквай она часто встречала старика, одетого в длинное пальто, холодное зимой и слишком теплое летом. Сутулый, с нечесаной седой гривой, он брел вдоль берега, ни на кого не обращая внимания, и что-то бормотал себе под нос. Поравнявшись с ним, она всегда говорила: «Добрый день, герр профессор», хотя и не знала, был ли старик рассеянным ученым или неопрятным бомжем.

Сегодня старик не встретился. Может, потому что она пришла не одна?

– Посидим здесь? – сказала она своему спутнику и, не дожидаясь ответа, присела на ажурную скамью, подобрав оборки платья.

Ее спутник сел рядом – не так, как она, не на краешек, а основательно, – откинулся на гнутую спинку, прищурился – солнце, стоявшее довольно высоко, светило в глаза – и сказал:

– Двадцать шестого я отплываю в Англию из Остенде.

– Вы, – поправила она. – Вы отплываете. С Эльзой.

Он молча разглядывал далекие крыши домов на противоположной стороне озера.

– Ты не захотел повидаться с Тете, – осуждающе сказала она.

Он, наконец, ответил:

– Не думаю, что это было бы… – он помедлил, подыскивая слово, – полезно для нас обоих.

– Полезно, – повторила она с легким презрением. – Ты весь в этом слове. Тебе не приходило в голову, что Тете хочет увидеться с отцом?

– Не будем спорить, – терпеливо проговорил он и положил ладонь ей на колени. Она не ожидала от него этого жеста, означавшего, возможно, попытку примирения, может быть – просьбу о прощении или, на худой конец, знак понимания, которого не было между ними долгие годы – точнее, четырнадцать лет и два месяца. Она считала быстро и подсчитала мгновенно: столько времени прошло после того, как ей пришел по почте конверт федеральной службы, в котором лежало заполненное и ею же двумя днями раньше подписанное свидетельство о разводе.

Она не убрала руку, только посмотрела удивленно в его глаза. Он не отвел взгляда, смотрел изучающе, напряженно. Ей знаком был такой его взгляд: он размышлял о чем-то, не имевшем отношения к окружавшей реальности, думал о том мире, который он всю жизнь хотел понять.

– Ты снова на перепутье? – спросила она. – Тебя беспокоят открытия Хаббла? Я иногда просматриваю научные журналы. Это не ностальгия, мне просто интересно.

– Нет, – он покачал головой. – Хаббл меня не беспокоит. Я написал об этом статью в «Нахрихтен», она должна была выйти в июне, но ее выбросили из номера. Ты слышала, я отказался от звания и гражданства?

– Кто же не слышал? – она все-таки сделала движение, и ему пришлось убрать ладонь. – Об этом писали газеты, а фрау Молнаг, ты ее не знаешь, я сдаю ей комнаты на втором этаже…

– Неважно, – прервал он рассказ, который мог затянуться. – Скажи лучше вот что. Если ты иногда читаешь научные журналы, то знаешь… думаю, ты не могла этого пропустить… ты всегда этим интересовалась…

– Да, – кивнула она, поняв, что он хотел сказать, прежде, чем ему удалось сформулировать вопрос, чтобы он прозвучал не напоминанием о прошедшем и невозвратимом, а всего лишь желанием обсудить новую проблему в теоретической физике.

– Знаешь, – сказала она, – мне это уже не кажется странным.

– Странным, – повторил он, сделав вид, что не понимает, или действительно не понимая. – Что?

– Все, что было тогда.

– Тогда… У нас было много разных «тогда»…

– Ты хочешь поговорить об этом? – спросила она спокойно, но он ощутил в ее голосе глубоко скрытое напряжение, понял, что говорить об «этом» не нужно, и вернулся к теме, занимавшей его последние месяцы.

– Мир меняется, – сказал он. – Мир становится все более неопределенным и грубым. Такое ощущение, будто квантовая неопределенность играет роль и в мире человеческих страстей. Никогда не знаешь заранее, чем закончится даже простой, казалось бы, разговор о погоде, – пожаловался он, и она вспомнила прежние баталии, когда в их берлинскую квартиру приходили друзья, тоже физики, а иногда не только, и разговоры, громкие, как военная музыка, велись далеко за полночь, и никто не знал, к чему приведут эти яростные споры, и, тем не менее, он был прав в своих ощущениях: она всегда знала, что произойдет потом, когда все мысли окажутся высказаны, все слова произнесены, гости и хозяин (сама она никогда не присоединялась к мужчинам, хотя ей было что сказать) в изнеможении сидели, бросая друг на друга красноречивые взгляды.

– Тебя это выводит из равновесия, – улыбнулась она одними губами.

– Да! – воскликнул он. – С тех пор, как я… как мы перестали чувствовать друг друга, я потерял ощущение правильности того, что делаю. То есть…

– Я понимаю, – прервала она его. – Это заметно по твоим работам, и мне странно, что никто из твоих биографов не обратил внимания на даты.

– Никому не пришло в голову, – усмехнулся он, – сделать самое простое.

– Самое простое, – сказала она, – было в том, чтобы…

– Не надо!

– Ты хотел простоты, а получил обыденность.

– Я не жалею, – твердо произнес он, и она на секунду отвернулась, чтобы он не заметил слезинку, которой, скорее всего, и не было, но она почувствовала, как капелька выкатилась из глаза и упала на подставленную ладонь.

– Мне тоже не о чем жалеть, – сказала она. – Но ты не за тем приехал, чтобы вспоминать то, чего никогда вспоминать не хотел, верно? Не ходи вокруг да около. Говори, наконец.

Крыши домов на противоположной стороне Цюрихского озера сверкали на солнце и выглядели отсюда, с набережной, нотными знаками, зримой музыкой, которую можно было прочесть.

– Кванты, – сказал он. – Умные люди, замечательные ученые. Бор. Гейзенберг. Шредингер. Умнейшие. Но уводят физику с пути ее.

– Кванты, – удивленно повторила она. – О чем ты? Премию ты получил именно за…

– Да! – воскликнул он. – Энергия распространяется квантами. Физические поля квантуются. Это математика. Но они, – он произнес слово «они» с неожиданной смесью уважения, презрения, и даже некий страх, глубоко в нем сидевший и не имевший шансов быть высказанным открыто, услышала она в его словах, – они уверены, что весь мир подчиняется законам вероятности, и никогда не предугадаешь, как закончится тот или иной элементарный процесс. Посмотри – вот летит чайка: да, я не знаю, нырнет она или взмоет в небо. Я смотрю на тебя и не знаю: улыбнешься ли ты сейчас или скажешь колкость, после которой мне только и останется, что встать и уйти. Я не могу предвидеть такие простые, казалось бы, вещи, потому что на самом деле они подчиняются огромному числу законов. Но если бы мне были известны все твои душевные побуждения, все твои страхи и эмоции, все рефлексы и инстинкты – это сложно, но сложность преодолима, – я смог бы предсказать, что ты сделаешь в следующую секунду так же точно, как могу сказать, где и когда взойдет солнце.

– Глупости. Я и сама не знаю, что сделаю в следующее мгновение – расплачусь или мило тебе улыбнусь. А ты при всем своем уме недалеко ушел от Лапласа.

– Ты понимаешь, что я хотел сказать!

– Да, – согласилась она. – Ты так и не смог смириться с тем, что миром управляют законы случайности, а не определенности.

– Видишь ли, – произнес он, следя взглядом за чайкой, которая сначала опустилась на воду, но в следующее мгновение взмыла высоко в небо и исчезла в его иссиня-глубокой вышине, – если бы миром управляла случайность, мы бы сейчас не сидели здесь и не разговаривали о вещах, в которых, кроме нас двоих, никто ничего не понимает.

Она внимательно посмотрела ему в глаза.

– Ты впервые говоришь эти слова, – медленно сказала она. – Раньше ты был более жестким… и жестоким.

Он покачал головой.

– Жестокость… Мы все равно не смогли бы жить вместе.

– Не смогли бы, – согласилась она. – Но Эльза… Ты мог бы придумать что-нибудь менее жестокое.

– Ты не допускаешь, что я мог влюбиться? Как раньше – в тебя? И что…

– Оставим это, – быстро сказала она и сделала движение, будто хотела прикрыть его рот своей ладонью – знакомый жест, так она делала всегда, когда его слова казались ей неправильными, обидными, глупыми… только она могла сказать ему, что он глупец, только ей это дозволялось… до какого-то времени, и тогда она стала говорить: «Какой ты умный», но таким тоном, что он понимал: в ней ничего не изменилось, она та же, и он для нее всего лишь глупый, не приспособленный к жизни мужчина, которого она вынуждена была отпустить, потому что он не понимал, и сейчас не понимает того, что сделал…

– Оставим, – повторила она. – Ты уже третий раз начинаешь разговор и уводишь его в сторону. Боишься? Ты всегда был немного трусом, верно?

– Нет, – он не желал признавать очевидное. Очевидное для него было менее понятно, чем странное, непривычное.

– Ты хочешь говорить о квантовой физике, – с удовлетворением сказала она, ощущая минутную над ним победу и желая предаться давно забытому ощущению.

Он промолчал, поняв ее чувства и позволив им на этот раз проявиться в полной мере. Он знал по старой памяти, что только так можно пустить ее сознание в свободное плавание по волнам интуиции, из которого она приплывала со странными идеями; он, бывало, интерпретировал ее слова по-своему и оказывался прав, и все получалось, как утверждал он, но она считала (не без основания?), что без ее несносной интуиции его математический поезд не сдвинулся бы с места и до сих пор буксовал бы на какой-нибудь из промежуточных станций.

Но о квантовой физике они не говорили никогда. Наверно, потому что в то время, когда Шредингер опубликовал свою первую работу, они давно жили порознь, встречались редко, и он не поверял уже ей свои сомнения, да и сомнений у него становилось меньше и меньше, хотя ошибался он (она читала его работы и следила за его дискуссиями) чаще и чаще.

– Вселенная возникла из первоатома, – сказала она.

– Наверно, – он решил, что теперь она уводит разговор в сторону. – Какое отношение…

– Помолчи, – сурово сказала она. – Ты, как всегда, нетерпелив. В первоатоме ничего не было, кроме света. «Да будет свет!» – сказал Бог. И стал свет.

– При чем здесь… – начал он раздраженно, но она не позволила ему договорить фразу, которая, по ее мнению, была еретической. Как и он, она не верила в Бога, но, в отличие от него, понимала, что ее вера или неверие ничего не означают – потому что Он есть.

– Был свет, – повторила она. – Фотоны. Те самые…

Она всего лишь напомнила ему весну почти тридцатилетней давности, когда они сидели рядом, склонившись над большой тетрадью, исписанной формулами. Два почерка – его и ее, а цепочка формул одна. Начало квантовой теории излучения.

Он мрачно кивнул. Он тоже помнил, как и то, что потом она сказала: «Не хочу. Будут сложности с публикацией, я женщина». И он согласился.

Она сидела, закрыв глаза, будто от солнца, а на самом деле отгородившись от всего – набережной, озера, города, неба и, прежде всего, от него, своим присутствием мешавшего ей погрузиться в привычное для нее, но непонятное ему состояние.

– Не было ничего, только фотоны, а потом другие частицы, ведь взялись же они откуда-то, – говорила она, не думая и, возможно, даже не осознавая, какие слова произносит. Слова рождались не из мыслей, а из осознания истины, в которой она не была уверена, но которую просто знала. – Кванты и частицы. Ничего, кроме связанных друг с другом квантов и частиц. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Он смотрел на крыши домов и покачивал ногой. Он не мог сказать «не понимаю». Сказать «понимаю» он не мог тоже. Он просто ждал продолжения.

– Первоатом, а потом Вселенная, – терпеливо произнесла она, – представляли собой одну квантовую систему. Изолированную систему, потому что ничего, кроме Вселенной, не существовало. И не существует. Понимаешь?

Пожалуй, он начал понимать причудливый ход ее мысли. Пожалуй, сейчас он понимал даже больше, чем она – так на мгновение показалось ему, но он счел благоразумным промолчать.

– Сколько лет расширялась Вселенная потом? – спросила она, то ли ожидая от него ответа, то ли не ожидая ничего, кроме пристального внимания к каждому ее слову.

– Это зависит от величины постоянной Хаббла, которая точно не измерена, и ты это наверняка знаешь, – сказал он. – И если ты воображаешь, что все это время фотоны первоатома оставались связаны…

– Частицы тоже, – кивнула она. – Не только те, из первоатома, но и другие, возникшие потом из первых, и следующие, возникшие из вторых…

– Как же, как же, – иронически проговорил он, уловив в ее рассуждении неминуемое противоречие, которого не должно быть в правильной научной идее. – Расстояние между частицами – миллионы парсек. Миллиарды. Единая квантовая система? И значит, частица – скажем, атом водорода – в туманности Андромеды и такая же частица, скажем, в твоем платье – кстати, красивое, тебе идет – связаны так же, как в первоатоме? И если ты сейчас случайным движением руки выдернешь атом водорода из той цепочки, в которой он находится в твоем платье, то другой атом, там, в туманности Андромеды, «почувствует» мгновенно это изменение и сам вынужден будет изменить свое состояние? Глупости ты говоришь, – сказал он сердито. – Дальнодействие – это мы с тобой еще…

– В том и проблема, – спокойно сказала она, – что ты не в состоянии понять это единство: дальнодействие в квантовом мире и близкодействие – в обычных масштабах.

– Дальнодействие и близкодействие несовместимы, – отрезал он. – Скорость света – предел.

– Потому тебе и не удастся сделать то, что ты хочешь, – с мстительным удовлетворением сказала она.

– Чего хочу я? – вопрос вырвался непроизвольно, он никогда не говорил с ней о планах, он даже с Бором еще не обсуждал свои идеи, хотел, чтобы новая физика сначала выкристаллизовалась в его мыслях, а потом… Что она имела в виду? Она не могла знать. Или…

– Единая физика, я права? Но ты не сможешь сделать ничего, потому что уверен: дальнодействие квантов несовместимо с близкодействием относительности. На самом деле нет двух миров: квантового и обычного. Мир един.

– Нет двух миров, – повторил он. – Конечно. Мир един, потому что квантовая физика, как ее изображают Вернер с Нильсом, – химера. Математический трюк.

– Мир един, – упрямо сказала она. – И если…

– Что если? – спросил он минуту спустя, потому что она замолчала на полуслове и сидела, плотно сжав губы и по-ученически сложив руки на коленях – усталая, немолодая, все в жизни потерявшая женщина.

– Если на твоем столе ты найдешь утром красивый камешек, которого не было вечером, ты повертишь его в ладонях и выбросишь в корзину… или положишь на подоконник… в зависимости от настроения. Главное – ты забудешь об этом через минуту, потому что мысли твои заняты другим, и бытовым странностям в них нет места.

Он покачал головой.

– Не напоминай, – сказал он, помрачнев. – Тете таскал домой все, что попадалось под руку. Теперь, наверно, тоже.

– Ты так и остался при своем мнении, – с горечью произнесла она. – Ты не хочешь понять, что Тете… Неважно, – прервала она себя. – Для тебя это бытовые глупости, ты никак не связываешь их с квантовой физикой.

– Опять ты об этом, – с досадой сказал он. – Я хотел говорить с тобой о важных вещах.

– Я о них и говорю! – она повысила голос, воображая, что так дотянется до его сознания, до его гениального, раскованного, все понимающего сознания. – Погляди на эту чайку, – ему показалось, что она опять переменила тему разговора, и он недовольно поморщился.

– Погляди на чайку, – повторила она. – О чем ты думаешь, когда смотришь, как она ловко подхватывает рыбу? О том, как великолепно создала эволюция этот живой организм, верно?

Он молчал, и она не была уверена – слушал ли. Он умел погружаться в свои мысли, становиться недоступным для собеседника, выглядя при этом немного рассеянным и вроде бы прислушивающимся.

– Ты слышишь меня?

– Да, – сказал он, глядя в небо. – Слышу и слышал. Лет пятнадцать назад мы с тобой повздорили, когда ты нашла у Тете камень, похожий по форме на Тадж-Махал, и сказала, что это такой же плод эволюции, как муха, ползавшая в это время по столу. Эта твоя идея не нова и…

– …И глупа, я знаю. Тогда это была чистая интуиция, ничего больше, но сейчас…

– Сейчас это даже не интуиция, а непонимание, – отрезал он. – Тете таскал в дом всякую всячину, которую мы находили в самых неподходящих местах. Он и сейчас так поступает? Я правильно тебя понимаю?

– И сейчас, – повторила она. – Только ни тогда, ни сейчас он не таскал, как ты говоришь, всякую всячину.

– Да-да. Тете сам создавал эти предметы. Как фокусник в цирке. Правда, там…

– О, Господи, – сказала она. – До чего порой умны эти физики! Они так умны, что перестают понимать самые простые вещи. Ты можешь помолчать?

Он демонстративно сложил руки на груди и приготовился слушать внимательно, очень внимательно, как умел только он. Она обожала такие мгновения их прошлой жизни. Когда ей приходила в голову мысль, она застывала на месте, а он, уловив перемену, поворачивался к ней, складывал на груди руки и впитывал не слова, она не всегда могла выразить свою мысль словами, он умел понимать идеи просто по выражению ее лица, по взгляду, и потом, когда он произносил вслух то, что она только подумала и не могла объяснить, оказывалось, что это цельная, необычная, новая потрясающая идея, до которой мог додуматься только его гениальный ум. Да, глядя на ее раскрасневшееся лицо, но лицо – не мысль, а мысль рождалась в его голове, в его сознании.

– Мироздание состоит из частиц и квантов…

Она сейчас не думала, не расставляла слова по местам. Она смотрела на его руки и вспоминала: маленький Тете очень хотел, чтобы Санта Клаус подарил ему на Рождество настоящий паровоз, и, когда игрушка действительно оказалась лежавшей под елкой в гостиной, мальчик не удивился. Удивилась она, потому что не клала этой игрушки. Подумала, что это сделал он, но и он не мог, он даже не знал о детской мечте сына. Она сказала ему… а он, рассеянно посмотрев, проронил: «Я попросил бы лошадку».

– Мироздание состоит из частиц и квантов, – говорила она, не слыша себя. – Все кванты и частицы во вселенной – единая физическая система. Раньше я не понимала, как это возможно, и не донимала тебя своими бреднями, а после работ Леметра поняла… Все началось в первоатоме…

– Да-да, – рассеянно сказал он, давая понять, что она уже говорила это, не надо повторяться, он все понимает с первого раза.

– В замкнутой изолированной системе все частицы связаны друг с другом. В первоатоме все частицы и кванты были связаны. Они остались связаны, когда Вселенная расширилась, потому что мироздание – замкнутая изолированная система. Это так просто! Электрон, бегающий под твоей кожей, связан с фотоном, летящим сейчас от туманности в Андромеде.

– Частицы вступают в реакции, фотоны излучаются и поглощаются, – назидательным тоном произнес он, воображая, что этим очевидным утверждением разбивает ее аргумент напрочь.

– Конечно! Но связь сохраняется – теперь между другими частицами! Энергия ведь не исчезает никуда, превращаясь из кинетической в химическую или тепловую, верно? Может, существует закон сохранения связи, такой же всеобщий, как закон сохранения энергии в замкнутых системах?

– Скорость света… – начал он.

– Скорость света ни при чем! – воскликнула она. – Информация не передается, электрон под твоей кожей ничего не может сообщить фотону, летящему из туманности Андромеды. Меняется состояние частиц, это совсем другое…

– Ты говорила о чайке, – напомнил он и вздохнул. – У тебя скачут мысли, ты стала рассеяна…

– Нет! Чайка – результат эволюции. Камень на столе Тете, паровоз под елкой – помнишь? – тоже результаты эволюции. Эволюции в квантовом мире. Эволюции квантов и частиц, разнесенных так далеко в пространстве-времени, что никто пока не подумал… а ты и думать не хочешь, ты вообще решил, что квантовая физика – математическая фикция…

– Конечно, – пробормотал он так, чтобы она не услышала.

Она не услышала. Почувствовала.

– Паровоз под елкой, – сказала она, – результат эволюции, да. Электрон с Земли, атом железа из звезды Барнарда, еще один атом из туманности «Конская голова», фотон из той красивой туманности, что значится в каталоге Мессье под номером пятьдесят семь… Связанные друг с другом в те еще времена, когда первоатом взорвался, эти частицы миллионы лет… миллиарды… искали новые связи друг с другом, эти связи возникали и переходили к другим частицам и квантам… в том мире, о котором твои коллеги ничего не знают, а ты и знать не хочешь. И как однажды из неорганической материи возникла жизнь в океане, так и из этих частиц и квантов время от времени возникает нечто упорядоченное… причудливый камень, кусок металла, похожий на человеческий глаз…

– Паровоз, – насмешливо дополнил он, подмигнув ей, как бывало, когда много лет назад какая-нибудь ее мысль представлялась ему не то чтобы глупой, но, с точки зрения физики, смешной.

– Конечно, – кивнула она. – И паровоз. Потому что в квантовом мире любой процесс заканчивается…

Она замолчала, ожидая, что он продолжит фразу. Он всегда продолжал ее мысль, когда понимал принцип рассуждения.

Он молчал, смотрел на нее с любопытством, смешанным с осуждением.

– Наблюдением, – вздохнула она. – Наблюдением он заканчивается.

– Ах! – патетически воскликнул он, взмахнув руками. – Конечно. Узнаю голос Эрвина. Если никто не смотрит на обезьянку, то она занимается сразу всем, что физически возможно: спит, ест банан, прыгает на ветке, чешется, дерется… Только когда мы на нее бросаем взгляд, она прекращает все дела, кроме одного, и мы видим обезьянку, жующую банан. Вот потому квантовая физика не отражает реальности! Реальность одна, а решений уравнения состояния множество!

– Твоя мысль, – осуждающе сказала она, – мчится быстрее того паровоза, который…

– Естественно! Эволюция на квантовом уровне? Электрон в моей коже и фотон в галактике Андромеды? Никогда не слышал более нелепого…

– Паровоз под елкой Тете…

– Ты сама его туда положила! Признайся. Сейчас можешь это сделать – столько лет прошло.

– Камень, похожий на птицу, на его подушке… Пятно на скатерти, возникшее, когда ты не отводил от нее взгляда… Мои очки, вторая пара, помнишь, они-то откуда взялись, если у меня всегда была только одна? Камешки причудливой формы, которые Тете откуда-то доставал, часто – просто протянув руку, из воздуха… сейчас у него получается тоже, но реже… может, потому что он уже взрослый, а способность стимулировать эволюционные процессы в квантовом мире больше свойственна детям?

– Никогда не слышал большей… – пробормотал он и не закончил фразу, не хотел ее обижать, не хотел произносить слово, которое она всегда ненавидела.

– Чепухи, – закончила за него она. – Конечно. Но ты не станешь утверждать, что ничего этого не было: паровоза под елкой, камешков в руке Тете, второй пары очков…

– Паровоз купила ты, – упрямо произнес он. – Камни… Ну, знаешь, способность нашего Тете таскать домой всякую всячину известна тебе не хуже, чем мне. Он и сейчас, повзрослев, не избавился от этой привычки? Послушай, – сказал он, помолчав, – я понимаю, ты всегда хотела… то есть, у тебя всегда были свои соображения, которыми я, по твоему мнению, пренебрегал… но это не так, ты знаешь…

– Знаю, – с горечью сказала она. – Потому ты предпочел мне Эльзу. Она не…

– Оставим это, – прервал он. – Квантовая эволюция, говоришь ты? Предположим. Наблюдение, завершающее этот странный процесс? Допустим. Как видишь, я сегодня готов принять любые твои… э-э… идеи. И результат такой эволюции: камни Тете, паровоз под елкой? Если бы никто под елку не заглянул, паровоза там не было бы?

– Если бы Тете не хотел эту игрушку… Если бы в его мозгу кванты и частицы не завершили этот эволюционный процесс…

– Извини, – сказал он, бросив взгляд на часы, поднявшись и отряхнув с колен невидимые ему самому пылинки. – Мне пора на вокзал.

– Знаешь, – добавил он, помогая ей подняться и впервые за много лет обняв ее располневшую талию, – наш разговор многое мне дал сегодня. Не то, на что ты, видимо, рассчитывала, но я подумаю. Проводить тебя?

Он надеялся на отрицательный ответ и получил его. Она покачала головой и забрала его руку со своей талии.

– Если ты так уверена в существовании квантовой эволюции и в том, что заканчивает этот процесс наблюдение, – сказал он с легкой насмешкой, – то почему тебе не сотворить такой же камень, что таскал домой Тете? Прямо здесь. Чтобы я увидел: ты не принесла камень с собой в кармашке этого широкого платья. Ну, попробуй! В физике, ты знаешь, все решает эксперимент. Наблюдение, да. Мало кто верил в общую относительность, пока сэр Эддингтон…

– Передай Эльзе привет, – сказала она и отвернулась, чтобы он не заметил слезинки в уголках ее глаз.

– Прощай, Иохонесль, – сказала она, подав ему руку и отняв сразу, как только он коснулся ее пальцев.

– Прощай, Доксерль.

Давно забытые прозвища, которыми они называли друг друга… когда же… почти тридцать лет назад.

Они разошлись в разные стороны и ни разу не обернулись. Оба прекрасно понимали, что больше никогда не увидятся.

Милева вздохнула и пошла вдоль берега. Навстречу ей шел бомж… или профессор? Поравнявшись с ней, он приподнял шляпу, тряхнул седой гривой, улыбнулся и сказал:

– Добрый день, фрау Эйнштейн. Всего вам хорошего.

Под мостом она постояла, глядя на воду, на чаек, на прогулочный катер, где тихо играла музыка. Протянула руку ладонью вверх, задумалась, и на ладони возникла чайка. Маленькая каменная белая в крапинку, расправившая крылья и готовая взлететь. Тяжелая. Милева опустила руку, и фигурка упала на гравий дорожки. Краешек крыла откололся.

– Иохонесль… – прошептал порыв ветра.

Image may contain: one or more people