Часть 1
Выше, выше, пусть услышит,
пусть увидит добрый бог.
Детская крестьянская считалочка-заклинание Феникса.
Пролог
– Иди ко мне, я уж побогаче и помогущественнее твоего старика, –серебристые глаза смеялись. Мужчина поставил кружку на стол и уставился на Золотое Крыло перед ним.
Его собеседник словно весь был сделан из летнего солнца,приятного, знойного, но не слепящего, золотогооттенка, от волос до последнего перышка в огромных крыльях.
– И что я с тобой буду делать? Слушать сколько судеб ты сломал за день?
– А сейчас ты чем-то другим занят? – усмехнулся мужчина, мотнув головой, золотые волосы с черными кончиками послушно метнулись в сторону и снова элегантно легли. И оперение его крыльев тоже было золотым, с черными краями. Только серебряные глаза выбивались из черно-золотой гармонии хищного мужчины.
В «Местечке», таверне на краю столицы Кан-Дзиру, было людно, как обычно.Тут коротали свое время бедняки и отщепенцы, преступники, изгои всех мастей –дзировцы. Часто тут же обретались Боевые Крылья – жрецы Феникса, храмовые воины, по сути, королевская охрана. Иногда сюда залетали и крылатые, жители планеты с королевской приставкой «кан», осененные благостью Феникса, о чем говорили золотые крылья знаний, за их спинами.
В больших окнах тавернынебо закрыла черная лента тьмы. Алмазно сверкнула и исчезла.
Эмонк, хозяин «Местечка», бескрылый с невероятно синими глазами, заинтересовано посмотрел в окно.
По «Местечку» разнесся мелодичный мужской шелест: «Я здесь. Этот мир мой».
Золотой красавец повел плечами, словно кутаясь в объятия, поднялся, поставил свою кружку на стол и сказал, казалось, проводя черту:
– Дождались.
– Дождались, – вздохнул его хищный собеседник, провожая взглядом уходящего крылатого и оставаясь по другую строну черты.
Глава 1. Пленники
Красное светило опускалось в океан, не умеряя силы, продолжая волнами жара выжигать подвластную ему землю. Океан, отражающий огненно-красные лучи, накатывал прохладой на темный от черного песка и камней пляж. Блеклой птицей на черном берегу смотрелась обнаженная крылатая дева. Светило обжигало ее своим жаром, а ветер бил пронзительным холодом Океана. Она подставлялась под буйство стихийных ударов, радуясь их силе и безжалостности, как будто они могли развеять ее, сметая золото из остатков крыльев, с поблекшего тела.
Дева надеялась исчезнуть, подобно золоту из ее волос, отобранному ужасом и раскрашенному им же в чёрный седой шелк. Кровавое светило выжигало цвета из глаз крылатой девы, но она продолжала смотреть именно на него. Вдалеке, за ее спиной, высился замок, он стал настолько черным, что даже светило не могло его окрасить в свой цвет, лишь иногда кроваво вспыхивали лучи в отражениях гладкого прозрачного драгоценного камня, но это не делало замок дружелюбнее, он нагнетал только больше ужаса. Дева не хотела туда возвращаться, и даже смотреть на эту высокую рукотворную гору. Там ее не ждало ничего хорошего, только боль, ужас и стыд, которые ни на минуту не прекращались, а только усиливались.
Когда-то этот мир был ее домом и этот замок был ее домом. Теперь он умирал. Последние дни старого мира с его обжигающим красным светилом. Дева следила за умиранием, провожая то, что осталось и еще ярко полыхало. Замок же держал ее крепко, перестав быть домом, он стал темницей. Черной и гнетущей. Все ласковое золото было вытеснено из него с приходом Завоевателя и замок уподобился новому владельцу, став таким же черным, пустым и злым, как и сердце Завоевателя, иногда вспыхивая кровью, не его, конечно, кровью, Завоеватель своей крови не проливал.
Было горестно оставаться в этом месте, видя, во что оно превращается. Она бы хотела его покинуть, но не могла, она стала пленницей не только замка, но и своей собственной крови. Принцесса от рождения, она была важной шахматной фигуркой на политической доске, но совершенно не самостоятельной. Ее нельзя было даже отправить в изгнание на дальние острова или в дальние миры. Ее не лишали жизни, потому что она была еще нужна, как призрак власти, как воспоминание, за которое держались крылатые. У нее оставалась только одна надежда, что когда-нибудь ее все же выбросят в дальний запертый мир, откуда нет выхода, а есть множественные ловушки и привязки, которые удерживают попавшего туда навсегда. Сейчас она согласна была бы попасть в подобный замкнутый мир, это было бы намного лучше, чем жить, умирая с миром, превращаясь в призрака.
Еще рассказывали, что в этих мирах можно лишиться памяти. Всей. Навсегда. Она желала для себя этой участи.
Дева стояла с распахнутыми остатками крыльев под бьющими струями ветра, желая, чтобы эта стихийная мощь вырвала те перья, что еще были, в когда-то роскошном золотом оперении, искалечила то, что еще сохранилось, чтобы пропасть вместе с уходящим миром.
ХХХХ
Воздух, любовно одурманенный, обнимал Кин, которая ступала по нему через Океан, направляясь к Черной башне, иногда танцуя под дикую песню Ветра. А тот, опьяненный свободой, сидел на скале, выпевая гортанную радость Океану, и кидался на каждого, кто смел подняться слишком высоко, по его мнению, в темный сияющий воздух. Но Кин было можно. Ей все было можно. Словно высеченная из золотого камня крылатая красавица, проводница воли нового повелителя Кан-Дзиру– Катана, его отделяемые глаза и уши, продолжение и воплощение его мыслей, шла домой. Туда, где сердце.Эта смертоносная смесь дурманящей красоты весеннего цветущего дерева ибезжалостного прагматичного коварства словно не имела своих чаяний и желаний, даже своих вкусов. Взывать к пониманию, когда Кин выполняла поручение узурпатора или его обеих рук – его друга, начальника службы безопасности мира, предателя королевской семьи (именно он был начальником охраны у долгой династии королей Кан-Дзиру– Канов), паука-оборотня Райма, – не имело смысла, ей словно нечем было понимать и сочувствовать. Она возвращалась с Совета Стихий, где важно было донести до разумных воплощений природы, чтобы они призвали запрещенных магов, падшие формы жизни, дно Кан-Дзиру– оборотней, некромантов, духов стихий и природы, призраков, черных вампиров, проклятых, заклятых, изгоев, кому не было раньше места под алым светилом Кан-Дзиру. У Завоевателя было для них место в черном сердце.
После первого удара нового кристалла мира, — сердца Катана -у Кин было много работы. Все реже получалось с хохотом раскачиваться на паутине Райма над пропастью или танцевать между алмазных граней взгляда Катана. Нужно было учить и учиться. И до Завоевания приходилось постоянно куда-то внедряться, учиться чему-то глупому, возиться с кем-то, заставляя их в нужный момент взмахнуть рукой или передвинуть шкатулку, чтобы косточки домино падали без сбоев, рисуя изумительный бриллиантовый узор паутины заговора.
Зато, когда Катана из Черной башни отправил волну-послание по всему миру:«Я здесь. Этот мир мой», правители обнаружили, что они парализованы, окутаны вязкой паутиной, которую сплели эти трое. Кан-Дзиру застыл, не зная, что делать. Плеяда Феникса – официальная религия знания – возопила к своему защитнику. Но Феникс, как всегда, не отозвался. Может, сильные старого мира сделали бы еще что-то, но сердце Катана, ставшее сердцем Кан-Дзиру, сделало первый удар, и Кан-Дзиру начал биться в этом ритме. Многие из тех, кто строил и нес мир на своих плечах, затаились. Наивные подпольщики благородных кровей не знали, что Чистка еще впереди. Под темно-алое, как солнце мира, знамя Катана вставали, как часто бывает при завоеваниях, те, кому не нашлось места в жизни при старом укладе – рабы по крови, нечистые, отступники. Некоторые высокородные тоже сумели без страха посмотреть в алмазно-черные глаза Завоевателя, улыбнуться ему и получить кривой излом губ в ответ, как пропуск в новый мир. И Кин донесла до всех отверженных, что новый правитель зовет их к себе. Кин тепло вспомнила, – тепло, потому что Катана бы понравилось это мгновение, – как обрадовались этому Ночи, Весны и Лета Кан-Дзиру. Остальные настороженно задумались. С ними придется еще работать. Старый мир был стабильным, казался незыблемым, он жил по старым-старым законам. Всем было свое место, на все было свое правило. Были везучие и нет. Сильные и беспомощные. Чистые и желанные, нечистые и отверженные. Были войны между краями этого большого мира, включающего в себя планеты и звезды, устраивались перевороты, плелись интриги. Катана стал последней интригой. Последним переворотом. Теперь эта часть вселенной станет вечным островком порядка и разума. Такого порядка и такого разума, каким это видит Катана, конечно. Казнь королевской семьи была показательным символом новой власти. Катана попрал расхожее правило – нельзя строить мир на крови. Можно. «Кровь – отличное удобрение»,– ответила сегодня Кин на Совете кому-то.
«Кин, ты видишь Ито?» – коснулся сердца золотой красавицы опасный шелест голоса Завоевателя.
Золотые глаза Кин полыхнули фиолетовым.
«Нет, найти ее?»
«Да, скажи, когда освободится, пусть придет ко мне. Это не срочно, но я хочу…»
«Без фанатизма»,– вмешался Райм.
Кин усмехнулась.
«От чего когда освободится? От царских дум или терзаний по маме?.. Найду, сейчас».
«Тебе, конечно, такого не понять, бесчувственное дерево», – усмехнулся Райм, весело и любовно.
«Да где мне»,– хмыкнула Кин. – «А была бы я тонкой душевной организации, бегал бы до сих пор по лабиринту, решал кроссворды для Короля Юга».
«Это да, в этом нам с тобой повезло, что ты отбитая психопатка»,– любовно согласился Райм.
Сердца Кин иРайма сплелись в один орган, когда тот был заперт в ловушке-лабиринте. Паук даже не знал, что стал жертвой чьей-то злой воли, думал, что это просто случайное заклятье, он искал выход, разгадывал загадки, а эти загадки подкидывал пленивший его правитель южной страны – Ширас, и пользовался отгадками и стратегиями, которые создавал Райм. Кин была сестрой наложника Шираса, ее семья жила под сенью его милости. Ее зачаровал яркий паук, она попросила Шираса отпустить его. Правитель, конечно, рассмеялся – кто выпустит из рук решение проблем? Кин отступила, не стала уговаривать Шираса. Потом как-то спросила, почему он не подружится с ним, может, Райм бы сам стал помогать Ширасу? Но правитель сказал, что уже как-то обращался к пауку и тот отказался править вместе с ним. Выждав еще, Кин спросила, можно ли ей играть с пленником, тогда Ширас обменял эту привилегию на близость с Кин, на которую равнодушная красавица пошла легче наложницы сераля для гостей. Такие, как Кин – порождения цветения, – не делились на девушек и мальчиков, и могли представать в образе любого пола. Просто источник красоты. Кин часто выглядела девушкой, чтобы вызывать меньше интереса у Шираса и ему подобных. И, там, в лабиринте, во время тяжелых, болезненных всплесков страсти, Кин писала золотисто-алой кровью по паутине Райму реальное положение вещей.
Она выпустила любовника, открыла ему дверь дворца Шираса. Райм убил Шираса, но ему пришлось убить и семью Кин, собирающихся мстить. Точности ради, Ширасаубила Кин. Добила. Король тогда решил разыграть козырь чести.
«Тогда убей меня, глядя мне в глаза, – сказал раненный ядом РаймаШирас, – и сама. Предавать, так до конца».
Кин на мгновение сбилась, не уверенная, хватит ли у нее сил приказать сильному правителю. Так научил ее убивать Райм – набрасывать приказ на существо, приказывая ему стать ничем. Или предметом. Только нужно было уметь сосредоточить внимание на приказе. Райм сжал плечи красавицы, стоя за ее спиной.
«Зачем ты хочешь жить, если Риз, мой брат, твой, как ты говорил, возлюбленный, мертв?»– спросила Кин.
«Возлюбленного найти можно, нашел же я тебя, до того, как ты легла под него»,– Ширас хотел задеть Райма. Паук не отреагировал, он просто хотел домой, вместе со своей драгоценностью.
«И это я предательница?»– усмехнулась Кин, сминая острым приказом правителя.
Кин принимала образ золотой крылатой высокородной кандзирянки, когда ее мог кто-то видеть, обычно же, в тронном зале, который стал домом, она была темноволосым юношей с фиолетовыми глазами. Бегать по воздуху было легче и приятнее, чем летать, поэтому Кин летала тоже только напоказ.
«Где?» – спросила она сердце Катана. Кристалл жизни мира, теперь послушный властителю, показал побережье, где путалась в своих мыслях и горестях принцесса-пленница.
Кин опустилась на черный берег, перед Ито.
– Славный вечер, – Кин решила, что фраза сойдет для разговора о погоде и непринужденного начала беседы. – Катана зовет, не задерживайся. Тебе помочь как-нибудь?
Ито сложила крылья, оборачиваясь к пленительно золотой девушке и тихо ответила:
– Нет. Спасибо.
Она взглянула на громаду замка, освещенную солнцем, тяжело моргнула, чтобы не увидеть воспоминания, отметая все, что могло болью отразиться в ней, и медленно направилась туда, где ее не могло ждать ничего хорошего, кроме одной новости, что она перестала быть нужна, с любым дальнейшим исходом.
Она больше не летала, ей было слишком тяжело подниматься в воздух, на ее крыльях отсутствовало слишком много перьев, которых ее лишили в замке. Поэтому любые расстояния она преодолевала только пешком. Это было не быстро, но не так травмирующе, как невозможность подняться выше человеческого роста, и то всего на несколько минут.
Кин кивнула и взмыла в небо. Она могла бы просто переместиться сразу в тронный зал, но троица правителей часто ходила пешком, осматривая новые владения.
Уже почти у замка Кин увидела, как какой-то вампир прижал нежную золотую девушку к стене и что-то с яростью выговаривал ей. Вампир был из низших, девушка из высших. Бывший угнетенный пытался взять реванш. Кин оказалась рядом.
– В новом мире равенство мнений. Девушка тебя не хочет, – сказала Кин.
– В новом мире мне никто не указ, – фыркнул вампир. – Довольно, наслушались чего хотят другие.
– Не признал, – хмыкнула Кин.
– Ты шла бы, девочка, пока самой не досталось, – посоветовал парень.
– Вот из-за таких, как ты, Катана считают узурпатором, – вздохнула Кин.
– Слышишь, ты даже имени его не называй, тоже, обмазались там золотом, не знали уже, куда его себе засунуть! Иди по-хорошему, еще бы я женщину слушал!
– И что, мне Райма позвать, чтобы ты послушал? – полыхнула фиолетовым паучьим взглядом Кин.
– Кин? – отшатнулся вампир, отпуская высшую, – извините, дамочка, ошибочка вышла.
Кин вздохнула.
– Да это ты ошибочка, тебя показательно убить нужно, понимаешь? Чтобы эта, – Кин кивнула на ошеломленную и грубым нападением, и таким же спасением кандзирянку, – рассказала, как справедлив повелитель.
– Ну, если ради него надо… – вампир вытянулся перед Кин.
– Ничто.
Приказала Кин и поймала в ладонь кристалл, который остался на месте вампира.
Кандзирянка вскрикнула от ужаса. Кин криво улыбнулась девушке.
– Еще недолго такое может случаться в нашем мире. Но повелитель скоро завершит начатое. Пожалуйста, предупреди своих подружек, – певуче сказала Кин. – Тебе помочь как-то, хочешь пойти во дворец, посидеть, попить или съесть сладенького, вызвать тебе волну, чтобы донесла тебя куда тебе нужно?
– Нет-нет, спа… спасибо, я… я пойду, – не отошла от ужаса перед убийством на ее глазах девушка.
– Хорошего дня, – кивнула Кин и, подкидывая кристалл на руке, пошла в замок.
ХХХХ
… – Нет, это наш мир! Мы не позволим какому-то ублюдку тут заправлять! – прошипел красивый адепт Плеяды Феникса, глядя вслед уходящему наглецу. После завоевания тут развелось всякого отребья. Особенно злил Эдос, ставленник Катана, главный в столичнойПлеяде, он был нагл, улыбчив, и раздражал старожилов неприличной прямотой.
Наставник положил руку на плечо юноши.
– Не переживай. Много таких приходило. Феникс все исправит.
– Феникс? – усмехнулся красавец, – да он мертв, небось, давно! Придется благородным господам оторваться от утонченных развлечений и отвоевать мир себе обратно!
Наставник кивнул. Мудрое спокойное лицо его вдруг исказилось.
– Вы что себе позволяете? – рявкнул он на стайку молодых наставниц, которые бесстыже сложили крылья.
Крылатые всегда носили крылья чуть расправленными, это было впечатляюще красиво. Но если крылья плотно сложить, то перья складывались в уникальный узор, интимный узор, прикосновения к которому дарили владельцу крыльев чувственную эйфорию. Узор было принято скрывать, складывать крылья только перед тем, с кем ты хотел разделить это интимное переживание. Вообще, прикосновения к крыльям были неприличными, считались насилием, знать и обсуждать узор – тоже считалось очень похабным. Но после завоевания молодежь решила, что насилия в их мире не будет, а держать крылья сложенными удобнее, узор лучше носить как украшение, признание в любви, и не стыдиться его, а гордиться им. И теперь сторонники новой власти вовсю отрицали старую систему.
– А ты не распоряжайся тут, нам скрывать нечего! – смело сказала одна.
Раньше так никто не смел отвечать взрослому наставнику.
Волна кнутом метнулась к наставнице, но та не двинулась с места, золотая крылатая дева даже не моргнула. Волна почти коснулась узора на крыльях девушки, как улыбчивый молодой мужчина оказался рядом, рассеивая волну.
– Катана запретил побои, кроме как кнутом правды Феникса, – сказал он.
– А бесстыже складывать крылья он не запретил? – прошипел Кервус. – И кто ты, вообще, такой, что заговариваешь со мной? Может, ты сдавал экзамены? Что-то я тебя не помню.
– Крылья можно носить, как нравится, – невозмутимо ответил солнечный наглец, Эдос, кто же еще. – А я у вас не учился.
– Вот именно, – презрительно сказал Кервус.
– Но как видишь, крылья у меня такие же. И знаю я побольше твоего.
– Вы, отребье с Островов, знаете только фокусы, – фыркнул Кервус.
Эдос солнечно улыбнулся.
– Хочешь, наставник, устроим состязание в знаниях? Если ты выиграешь – я скажу Катана, чтобы Плеядой оставили управлять тебя, если я – ты либо уберешься отсюда, либо будешь вести себя, как полагается, во благо людей.
Молодой адепт коснулся плеча наставника, пытаясь успокоить учителя, который обомлел от такой наглости.
– Когда?
– Да когда захочешь, – хмыкнул Эдос, пожимая плечами.
Адепты, высшие и низшие, которые слышали разговор, замерли. Кервус усмехнулся.
– Мне нравится твоя молодая дерзость, хоть ты и глуп. Я дам тебе время подготовиться. До вечера…
– У тебя урок,Кадерой,– коснулась плеча застывшего у окна юноши девушка. Тот очнулся от воспоминаний, презрительно посмотрел на нее. Не специально. Просто воспоминание болезненно его терзало – такое унижение! Адепт кивнул и криво улыбнулся ей.
– Иду, – провел он ладонью по лицу Девы Блаженства.
Так называли жриц Феникса с золотыми крыльями.
Мимо прошла стайка молодых учителей, Эдос был с ними, он, как обычно, солнечно улыбался. Молодежь опьяненно, счастливо смеялась. Красавец тяжело посмотрел им вслед и пошел в класс, преподавать тем, кого он считал недостойными даже жить, не то, что входить в Храм Феникса. Но новая власть любила отребье и теперь с ним приходилось считаться. Это продлится недолго, нужно потерпеть. Но каждый миг этого унижения – как вечность.
ХХХХ
Кор летел над планетой, Боевые Крылья каждый день облетали ее полностью. Знания Феникса позволяли сделать это за несколько часов. Скорость Крылатых стремилась к скорости мысли. А Боевые Крылья летали еще быстрее. Они умели и подниматься к другим планетам, но делать там было нечего, дышать там было сложно, поэтому это не было их обязанностью. Но Кор поднимался.
Жители Кан-Дзиру жили очень долго, их тела позволяли жить со страшными ранами, могли видоизменяться, среди жителей мира были оборотни, живые стихии, воплощения чувств, другие формы жизни. До завоевания мира все они скрывали способности, которые отличались от формы жизни королевской семьи. А семья Кан словно считала себя грубой физической формой жизни, или стремилась к ней, хотя ею и не была. И эту разницу, выносливость и способности, правители жителям объясняли магией. Магии в Кан-Дзиру было много, и хоть злоупотреблять ею было неприлично, она не была запрещена, особенно для высшего сословия, поэтому правители были обычно магами. Дзировцам же разрешена была только деревенская магия – заговоры, просьбы духам. Конечно, волшебные существа среди них были, и пользовались своими естественными способностями, но не распространялись об этом, или прикрывались тоже магией.
Сегодня была очередь Кора облетать Кан-Дзиру. Мир Кан-Дзиру включал в себя множество планет и даже звездных систем, официально все это подчинялось семье Кан, но на самом деле, у королевской семьи не было власти на других планетах. Они не могли добраться туда, всей свитой, не было столько сил, чтобы утвердить там свою власть. Главная планета, – условно главная, конечно – как знать, может, на другой планете жители жили той же жизнью, и у них были свои короли и правители, которые считали себя могущественными, и ничего не знали о семействе Кан – была той, где жила королевская семья. Король бы вырезал знание о жизни на других планетах, но Феникс рассказал об этом, это было в книгах, без этого знания не росли крылья, поэтому пришлось оставить. Считалось, что на других планетах живут недоразвитые жители, и милость и сила короля Кана распространяется и на них.
Планета – она и сама так называлась – Кан-Дзиру, и столица называлась так же, была поделена на четыре больших направления. На шар планеты на картах было наложено изображение Феникса, и материки, попадавшие под правое крыло, в народе назывались древним словом Умукур, восток, или, официально – Правое крыло Феникса, Амурр, запад – Левое крыло Феникса, Тумус, север – Око Феникса, Улушт, юг – Перо Феникса. Так сложилось, что все правители, кроме северного, носили имена частей света, на севере правил король Краст, но Тумусом – севером, он назвал сына. Еще среди морей воды, тумана, металлов, кристаллов, были острова, разные россыпи местечек для разных форм жизни. Но Острова – с большой буквы, находились на юго-западе, туда ссылали инакомыслящих крылатых. Казнить Крылатых было запрещено, считалось, что их коснулась благодать Феникса. Лишать крыльев было тоже нельзя – это мог сделать только сам Феникс, считалось, что если Крылатый опозорит Учение, то крылья отпадут сами. Но крылья не отпадали. Правда, прыгнуть в огонь мог любой Крылатый, если считал, что поступил недостойно. Поэтому в Кан-Дзиру все-таки была казнь неугодных. Им предлагали прыгнуть в огонь. Но некоторые отказывались умирать, и их ссылали. Это значило, что они будут жить на Островах до Суда Феникса, при его Возвращении. Задача Боевых Крыл была следить, чтобы инакомыслящие не расплодились слишком, и не подняли восстание. Кану доставляли постоянно отчет, сколько инакомыслящих на Островах. Да и воздух там был тяжелый, летать можно было едва-едва, и такой, что Девы Блаженства не могли там рожать. Чтобы паре зачать ребенка, нужно было добираться до другой земли, там делать кладку, а потом забирать младенцев на Острова. И пытаться учить так, чтобы у него тоже выросли крылья, а потом, незаконно, вывозить его на землю учиться летать.
Кор поднялся за атмосферу, дыхание привычно сперло, в груди клубился огненный шар, который болью растекался по всему телу. Кор расслабился, закрыл глаза. Железистый запах крови ударил в нос, он почувствовал вкус крови во рту. Крыло направил внимание на ближайшую планету и перестал сопротивляться, утопая в боли. Внимание и крылья сами внесли его в другую атмосферу. Кор глубоко вздохнул. В Учебниках писали, что со временем станет не больно. Золотой стрелой он облетел другую планету, помедлил, готовясь к новой вспышке боли, и полетел обратно.
Если бы Феникс существовал и вдруг вернулся, Кор хотел бы задать ему пару вопросов. Но никакого Феникса не существовало, в этом Кор был уверен.
Боевик летел над Океаном, его работа закончена на сегодня, он сложил крылья и камнем упал в Океан. Мокрые крылья тянули вниз, Крылатые не любили плавать, но Кор плавал много, Боевым Крыльям нужно было это уметь, хотя никто их сильно не заставлял, и никто за ними сильно не следил, чтобы умения их были такими, как в Учебниках. Умели драться, знали магию – этого было достаточно, чтобы отражать нападения. Но Кор учился всему, и тренировал все, что мог. Никакой другой жизни и интересов у него не было. И радости в жизни никакой не было. Боевик вышел на берег, приходя в себя и восстанавливая дыхание после вылета за атмосферу. Кор резко распахнул крылья, стряхивая воду, подвигал плечами, ловя крыльями воздушный поток, давая Ветру осушить перья, затем провел по золотым волосам ладонью и пошел в Библиотеку Феникса пешком.
ХХХХ
Полированный когда-то давно камень сейчас был холодным и шершавым. Пустой зал был светлым, потому что свет легко проходил в большие окна, а потолок был так высоко, что ничего не мешало пути света.
Тонкий юноша с неулыбчивыми бирюзово-серыми глазами собирал из листьев и веточек, которые набросал сюда ветер, в те же окна, узор. Его плотно облегала темная ровная дымка. Кристаллов у него не было, вообще, мало что осталось в этом замке, который сам выглядел заброшенным. Он находился на другой стороне планеты от столицы, на земле, формально принадлежащей Западной стороне. Но на деле никто ни из главных правителей, ни из правителей помельче, не заезжал и не залетал в эту часть западного материка. Хотя мальчик был тут не один. У него была охрана из отряда Боевых Крыльев, несколько адептов Феникса, из старых боевых крыльев – учителя Альхама, и ему было можно дружить с местными дзировцами.
Слуг в старом замке не было, все делали волны. Официально Альхам был фаворитом короля Кана, когда тот заезжал в этот запущенный дикий край присуждать победу (Запад и Юг вели свои войны обычно на этом клочке) или прилетал сюда специально отдохнуть.
Когда послание Катана«Я здесь» дошло до старого замка, Боевые Крылья пожали плечами. Они подчинялись напрямую Фениксу, если были несогласны с властью, и своему командиру отряда, правда, главным командиром в иерархии боевиков был начальник службы безопасности правителя, а им был предатель Райм. Крылья решили отправить в столицу одного на разведку, и ничего в старом замке не изменилось. Местные дзировцы боялись радоваться, перевороты в Кан-Дзиру случались, но жизнь простых людей не менялась. Менялись короли и правители, но вели они все себя одинаково, хотя в первые дни правления и заявляли, что все будет по-новому. Поэтому жители не ожидали ничего хорошего от новой власти. Но в столице Запада, Аранкаре, доходили до них слухи, все менялось. А вот что именно, никто точно не знал.
– Здравствуй, Альхам, – в залу вошел улыбающийся мужчина, Золотое Крыло.
– Здравствуй, Раэс, – поздоровался юноша, вздохнул и отвлекся от своего занятия.
Раэс, один их немногих адептов, кто его навещал.
– Я привез тебе гостинцы из столицы.
– Спасибо.
– Опять ты в темном, почему ты не носишь золотой? Как твои крылья? – Раэс покрутил юношу.
Мужчина боялся, что Катана своей черной магией может остановить появление крылатых, чтобы дзировцы не чувствовали себя лишенными чего-то. Крыльев у Альхама не было, но он был еще мал, еще не сдал экзамен, после которого вырастали крылья. Или не вырастали, обрекая ученика на позор. Раэс потрепал юношу по золотым волосам.
– Что учитель Азм говорит?
– Что после экзамена вырастут.
– Хорошо, не спеши пока с экзаменами. Неспокойно сейчас.
– Азм так же говорит.
– Да? Слушай его. Ну, идем, прогуляемся.
Раэс остался единственным, кто после завоевания прилетал сюда, не считая БоевыхКрыльев, которые как-то менялись, улетали, прилетали новые.
– Идем, а ты не хочешь учителей увидеть сначала? Или поесть?
Раэс махнул рукой.
– Я к ним заходил, а поедим с тобой в деревне, мой мальчик.
– Хорошо, – пожал плечами Альхам.
ХХХХ
– До вечера, мне пора, – Ладзой, холеный адепт, тот самый, сделанный словно из летнего солнца, приятного, знойного, но не слепящего, поцеловал в плечо мужчину, который стоял у окна.
Джосан, бывший старший учитель, скосил на него глаза. Он стоял, скрестив руки на груди. Джосан знал, что Ладзой, красивый и способный ученик, карьерист. Знал, что тот стал его любовником, чтобы получить отличное место в Плеяде. И он получил его. Все честно. Ладзой честно исполнял свою роль – никогда не был в плохом настроении, не капризничал, всегда создавал иллюзию радости при любовнике. Джосану завидовали, пытались соблазнить любовника посулами, но Ладзой был верным. Джосан усмехнулся. Верным. Сегодня он получил волну с доказательствами, что Ладзой участвовал в заговоре Катана. Давно. Много лет. Коварная шлюха. И за что? Джосан дал ему доступ к сакральным собраниям Зова Феникса, а теперь он просто возился с бескрылыми тупицами. Когда произошло Завоевание, Ладзой не проявил ни бурной радости, ни горя. Он оставался, как обычно, ироничным и веселым. На ужас Джосана пожал плечами, сказал – «нам-то что? Мы простые жители». А теперь оказалось, что он вовсе не простой житель. Ладзой входил в армию заговорщиков Катана. Многие полегли во вспышках боев, пока Катана не вошел в столицу. Ладзой, конечно, нет, потому что он… он как-то умудрялся всегда оказываться вовремя на стороне победителя. Под самым носом. Предатель был под самым носом. Он знал, оказывается, откуда-то и этого выскочку, Эдоса. Он поддержал новые порядки, призывал и Джосана служить новой власти, учитель рассказывал ему про честь и принципы, понимая, что молодому Крылу не хотелось уходить в подполье, и поэтому Джосан ушел из Плеяды. Не стал запираться в Башне Феникса, как остальные, несогласные с новым порядком, но и не стал ходить в Храм при Дворце. Ладзой приходил к нему. Джосан думал, что Ладзой надеется, что вернется старая власть и не хочет терять старого союзника. Ну, или, чем судьба не шутит, может, он привязался к Джосану? А оказалось, что Ладзой вполне себе знает, что такое подполье. Перед завоеванием было семеро наставников, очень старых, которые чувствовали, что что-то грядет. Их считали выжившими из ума. Они призывали объединяться, чтобы дать отпор Угрозе. Но они умерли. Своей смертью, как казалось. Кто от старости, кто от несчастного случая. А теперь Джосан знал, что их убил Ладзой. Всех их. Убил бы он его, Джосана, если бы тот решил поверить своим учителям относительно надвигающейся угрозы?
– Ладзой, – окликнул Джосан.
– М? – красавец остановился.
Учитель повернулся к нему.
– Ты бы мог меня убить?
Ладзой усмехнулся.
– Ровно в тех же случаях, что и ты меня.
Джосан долго посмотрел на любовника. Ладзой смотрел на мужчину спокойно, затем он улыбнулся и сел на край стола.
– Ты хочешь о чем-то поговорить? Прямо сейчас?
– Нет, – медленно помотал головой учитель. – До вечера.
– Не хандри, все хорошо. Теперь все будет хорошо. Нужно просто встроиться в это.
И Джосан не выдержал.
– Да?! Как ты встроился в убийства и переворот?!
Ладзой коротко посмотрел в сторону. Расслабленный лоск сошел с него, мужчина опасно подобрался, перевел холодный, жесткий, теперь не золотой, а карий взгляд на учителя.
– Так.
ХХХХ
Кин вошла в тронный зал, где они жили после завоевания. Он, конечно, изменился. Трон сдвинули к стене, так, что его теперь не было видно от входа, на него бросили упругую удобную волну, на которой валялась Кин, когда не качалась в гамаке у противоположной прозрачной стены с Раймом. Это первое, что они сделали, когда ритуал захвата власти закончился.
У этой же стены-окна, которая отражала столицу и Океан, и где несколько прозрачных полос постоянно показывали происходящее в разных уголках Кан-Дзиру, узурпатор поставил зеркальную плоскость и изогнутую волну спокойствия. Они служили Катана столом и креслом, за ними же Завоеватель работал до заговора в далеком северном краю Кан-Дзиру.
Сейчас Катана что-то рассказывал Райму, сбивчиво шелестя. Райм невозмутимо и тепло слушал очередную идеалистическую проповедь. Паук мысленно улыбался, раскачиваясь в гамаке. За окном темный мир вспыхивал упреждающими всполохами радости новой жизни. Это были только эмоции, но паук-оборотень умел это видеть. Разруха, из которой рождался новый мир, тревожила, пугала, беспокоила и радовала жителей Кан-Дзиру, и успокаивала Райма. Шелест голоса Катана успокаивал.
До Катана этот мир, как и многие другие, разрывали на части чванство и невежество. Жители поделили сами себя на высших и низших, и вечность тратили на то, чтобы унизить соседа и выкарабкаться в высшие самим. Придумывая, как везде практически, во всех мирах, где Райм бывал, разные блестелки, которые доказывали их превосходство. Цветные перья – называл их Райм. Сакральные знания, количество прозрачных шариков, свою длину, свою долготу жизни, высоту жилища, – все жители возводили в культ и ожесточенно дрались за это, уничтожая друг друга, красоту, и то, что имело настоящую ценность, то, что улучшало жизнь каждого, делало ее красивее.
Катана это возмущало. Возмущало, почему в бесконечной вселенной, все не могут найти себе достаточно места и всего остального? Почему, те, кто знает, скрывают от тех, кто не знает? Привычный, старый, незыблемый мир, который царил в Кан-Дзиру и во многих других мирах – они почти ничем не отличались, обычная жизнь, обычный уклад, – казался узурпатору гнусным и несправедливым, а урожденные короли – угнетателями целых форм жизни. Райм знал сколько недовольных, вскарабкавшихся наверх, сейчас в Кан-Дзиру. Высшим, назвались же, – мысленно усмехнулся Райм, – не нравилось терять многовековые регалии.
Но красивее рассвета была искра жизни в глазах поднявших головы низших.
Кин подошла к мужчинам. Катана смолк, посмотрел на красавицу.
– Это ты кого приволокла? – кивнул на кристалл Райм.
– Дурак какой-то, народный мститель. Мстил за унижения какой-то фиалке.
Катана жестко сомкнул тонкие губы.
– Верни его, – прошипел он.
– Перестань, – отмахнулась Кин, – когда я сказала, что его нужно показательно убить, чтобы все знали, что повелитель, это ты, – Катана дернул уголком губ, – справедлив, он сказал, что раз это нужно ради тебя, то пусть. И не сопротивлялся.
Райм рассмеялся. Катана что-то прошипел, сложил руки на груди и уставился в окно.
– Ито?
– Идет, – сказала Кин.
– Давай, – протянул руку Райм. Кин отдала кристалл, и Райм перенес его в запертое поле подобных кристаллов.
– В школу отнес? – спросила Кин, пытаясь забраться в гамак.
– Аха.
– Ну помоги мне! – Кин касалась ладонями Райма, примеряясь, как лучше попасть в качающуюся цель.
Райм ухмыльнулся.
– Зачем? Мне нравится, как ты лапками меня гладишь.
– Думаете, Эдос один справится с Плеядой? – спросил Катана, одной рукой сжав бедро Кин, поднял ее в воздух и небрежно зашвырнул в гамак, на паука.
– Будет странно, если нет, – хмыкнул Райм, ловя похожую на золотую иглу Кин и устраивая ее рядом с собой.
– Хорошо, – небрежно провел по животу Кин Катана, прорывая золотую кожу. Кин тихо охнув, потерлась о ранящую руку мужчины.
ХХХХ
– …А потом прилетел Феникс!.. – улыбнулся наставник ученикам.
Эдос делал обычный обход Академии при Библиотеке, шли занятия для наставников. Золотые Крылья и Девы, которые радостно согласились служить новой власти, учили старших учеников, чтобы те могли тоже преподавать. Скоро тут станет еще люднее. А вот учителей стало намного меньше. После того ребяческого состязания обозленный Кервус увел с собой многих недовольных. Но так лучше, это, конечно, нужно было сделать. Нужно отсеивать недовольных. Эдос тогда победил не великодушно, он насмеялся над старым наставником, унизил его, но это тоже сделать было необходимо, пришлось жестко переломить хребет чванству старшего наставника, чтобы те, у кого хватало на это разума, отказались от заблуждений и не шли на поводу многовекового обмана.
Теперь Кервус и те, кто обиделись на Эдоса за победу, скрылись в Башне, надеясь вызвать Феникса. И над этим посмеялся Эдос, сказав, что Феникс не захочет слушать их бред.
Красавец прислонился к стене в коридоре, тихо выдохнул, вспомнил восхищенный темный взгляд, томно-счастливо закутался в воспоминание и почувствовал вкрадчивое живое прикосновение. Мужчина тряхнул головой, выпрямился, отгоняя от себя поток такого родного внимания, и сделал шаг к следующей аудитории, когда наткнулся на изумрудно-бирюзовый взгляд старшей ученицы. Шаризат. Звезда. Из Пятерки.Эдос улыбнулся, ожидающе глядя на нее.
– Ничего не известно про Хейршида? – спросила ученица. Лучшая ученица, ее уже было не отличить от Девы Блаженства, глаза только сохраняли свой цвет.
– Шариз, он погиб, ты же знаешь, – вздохнул Эдос.
– В мире Катана никто не умирает. Я знаю, – упрямо фыркнула красавица.
– Ну, тогда… – Эдос мгновение помедлил, – пока еще мертв.
Она кивнула и пошла прочь.
– Шариз, не надо спрашивать меня о том же сегодня и завтра тоже. Давай так – как только я узнаю, я отправлю тебе волну.
– Я знаю, что Катана не сводит с тебя глаз, поэтому я не тебе говорю. Я напоминаю, чтобы там поторопились.
Эдос жестко усмехнулся.
– Если бы Катана слушал всю чушь, которую мне несут, Шариз, у нашего повелителя не было бы времени работать. Поэтому… когда он… даже если предположить, что он пялится на меня постоянно, он… просто пялится. И еще, сестричка, милая, ничто не наступит раньше запланированного. Не терзай себя. Займись чем-нибудь полезным.
– Я занята, – пожала плечами красавица, но гладкое полотно золотых волос не сбилось, такими же ровными тяжелыми нитями закрывая спину ученицы, спускаясь ниже колен. – Это не мешает мне волноваться о тех…
– О мужиках, – обнял ее за талию подошедший ученик. Юноша был чем-то похож на Шаризат, но их роднил один взгляд на мир, а не кровное родство. Глаза только у парня были светло-карие, а так – и форма дымки у них была одинаковая, и прически тоже.Друг из той же Пятерки.
– Ну, не так сильно, как ты, Сенз, – быстро парировала девушка.
Юноша хмыкнул и покачал головой, раздумывая.
– Справедливо. Зачем ты донимаешь Эдоса? У него, по-твоему, дел других нет, чем…
– Чем, что? Отвечать на вопросы учеников? А он здесь не для этого? – фыркнула Шаризат и пожала плечами.
Эдос рассмеялся, обнял их обоих за плечи.
– А чего вы не на уроках? – Крыло пошел дальше по коридору, коротко махнув им рукой, приглашая идти следом.
– А у нас проект, – хором ответила парочка. Одновременно же выдохнули смешок.
– Нет смысла тратить время на уроки. Мы сдали программу. Взяли проект, иногда, когда знаем, что может быть что-то полезное… – пояснял Сенз.
– Что-то, что может навести на новые мысли, – уточнила Шаризат.
– Зазнайки, – тепло улыбнулся Эдос.
– По крайней мере, у нас хватает ума не ввязываться в состязания с тобой.
– Хотя я бы как-нибудь хотел, просто для тренировки, – задумчиво сказал Сенз.
– Это скучно, – хмыкнул Эдос, бесшумно открывая дверь в аудиторию.
– …А потом прилетел Феникс… – раздалось из аудитории.
Эдос задумчиво посмотрел перед собой, удивленно мотнул головой и усмехнулся.
– Как это может быть скучно? – возмутился Сенз, – и мне кажется, ты не скучал, когда щелкнул по носу старичка.
– Скучал, конечно, я не скучаю, только когда лежу себе, греюсь, и никуда не нужно идти и ничего не нужно делать, – Эдос стремительно шел по Академии, но пара умело встроилась в шаг.
– Да ты врешь, у тебя интересов больше, чем у нас, вместе взятых! – хмыкнула Шаризат, – я как-то посчитала, сколько мне нужно, чтобы узнать то, о чем ты упоминал…
Эдос резко коротко рассмеялся.
– Сестричка, упоминать – не значит знать.
– Я проверила семантику… – начала девушка, Эдос скривился и посмотрел на Сенза.
– Вы не трахаетесь, что ли, совсем, в этой вашей секте? Только в мозг?
– Меня должно было смутить твое высказывание, обесценивающее мои интересы из-за моей женской…
– Все, убирайтесь, оба, – рассмеялся Эдос, отмахиваясь, – я вечером попробую зайти к вам, привет остальным.
– Если Кин сюда к тебе не придет, – хмыкнула Шаризат.
– Или Катана… – Сенз наткнулся на взгляд Эдоса, – обсудить политическую обстановку.
Сенз рассмеялся и повел Шаризат на веранду. Эдос проводил их взглядом, улыбаясь.
В ХрамеПлеяды Феникса училась Пятерка умников, тоже, из лучших учеников, они сбились в семью, молодые, умные, высокомерные – они носили одинаковый цвет дымки, одинаковые прически, четверо похожих друг на друга парней и одна девушка.
Когда пара исчезла из виду, он осмотрел коридор, – никого, – и улыбка резко сошла с его лица. До следующей аудитории, через пролет, он шел зло и стремительно, словно хищник по следу раненой добычи. Но у аудитории Эдос в мгновение вспыхнул солнечной улыбкой, привычный и приветливый, он приоткрыл дверь.
– …А потом прилетел… – Эдос закрыл дверь.
«Я не с той какой-то скоростью иду…»– хмыкнул Эдос, вышел на балкон и уставился на внутренний сад библиотеки.
Здания Плеяды были построены очень удобно, красиво, просторно, только не все раньше могли пользоваться этими удобствами, каждую малость нужно было заслужить. Унижениями и страданиями.
ХХХХ
Песок чёрными мелкими колкими алмазами блестел под ногами бредущей по пляжу Ито. Она отмечала это свечение, но пропускала мимо себя, стараясь не проявлять чувства. Чем меньше чувствуешь, тем легче принимать новые правила жизни. Она не могла не реагировать, но просто старалась все свести к минимуму. Минимум воспоминаний, надежд, радости, даже боли, но последнее прорывалось, зло и активно занимало пустые ниши пропавших радости, любви, счастья, смеха. Взрослый мир жестокой реальностью ворвался в ее жизнь.
Не прошло и дня, как она официально стала значиться в списках участников служений, что дозволялось только тем, кто переходил в самостоятельную стадию развития, и вот, головы ее матери и отца катятся по чёрному камню тронного зала, а младший брат исчезает из замка, так что не найти и ниточки его жизни. Она видит смерти одну за одной, исчезает все знакомое ей, и она не умеет с этим справляться, ей осталось только подчиниться и постараться забыть жизнь до, не думать о том, что будет после, потому что будущего для нее не существует.
Так сложно отказаться от планов, от всего, ради чего жилось все это время, но если думать об этом, то начинаешь жалеть себя, перестаешь осознавать мир сегодняшнего дня. А жить ей можно было даже не одним днем, а той минутой, что есть. В ней дышать, развеивать себя по ветру, теряя золото, учиться быть менее заметной, причинять меньше вреда тем, кто еще остался добр к ней и не смотрит на нее так, что она теряется, не понимая своей вины, но осознавая по их взгляду, что вина за ней имеется.
Она опасалась мест, где могло быть много жителей. Завоеватель, как отрубленную голову, грубо, за шею, сминая окрашенные кровью родителей волосы, приволок ее, ошеломленную, к огромному окну замка, заявляя свою власть и демонстрируя окончание власти старой. Она видела презрение толпы, направленное на нее, и ужаснулась тому, как много его оказалось. Она не знала почему, но жители ее мира теперь ее пугали, она больше не знала, чего ей ждать. Поэтому так остро ощущалось умирание старого мира и восхождение нового.
Ито остановилась, утопая ногами в рыхлом песке и оглядывая пространство перед замком. Ничего не стоило всего некоторое время назад преодолеть это расстояние, распахнув крылья и ловя ветер, приземлиться на выступ и вступить в тронный зал из специально для этого устроенного окна. Но это было больше невыполнимо. Ее крылья уже стали декоративными, хотя сила какая-то в них и осталась.
Она помнила, как первый раз осталась одна в своей комнате, после того, как стало понятно, какой будет ее дальнейшая судьба и она перестала быть нужной на тот момент Завоевателю и его команде.
Она тогда пыталась просто не забыть дышать, переживая заново весь день, и с ужасом вспоминая, как вслед за родительскими, полетели вниз головы преданных королевской крови и остались на чёрном полу. Их красная кровь касалась ее ног, и кто-то прошипел: «Видишь, у всех кровь красная». Она тогда все ещё никак не могла осмыслить происходящее, слишком это было нереально.
Словно она оказалась в старой книге из тёмных времён, когда убивают без жалости, когда смеются, опьяненные кровью, когда мир дрожит и воздух наполняется запахом страха. Она только мысленно удивилась сказанному, ведь ее кровь была золотой, и она думала, что и у ее родителей она такая же, но их кровь была красной, почти чёрной. Мир раскрывал свои загадки, но не делился отгадками, и сложно было заняться этим переливчатым волшебством, когда ты не знаешь, а останешься ли жива ты сама или и твоя голова сейчас упадёт на чёрный пол.
Тогда она под сильными эмоциями, поддавшись им, схлопнула до боли плотно крылья и почувствовала интимный узор, который вычертили золотом ее перья. Не важно какая эмоция бурлила в ней, рисунок проявлялся и от боли, и от любви, и от страха или бурной радости. И тогда она стала вырывать эти нежные перья из себя, проявляя всю возможную ей пластику акробата, почему-то считая, что если не будет рисунка, то не будет и эмоций. Она думала, что это они заставляют чувствовать, а не просто проводят сигналы к нервам, покалывая их и принося владельцу дурманящее чувство эйфории. И вот, перьев выдрано уже столько (правда, не для того чтобы избавить ее от чувственности, и не ею), что крылья не могут ее поднять, как будто в оперении и заключалась вся сила Крылатых, а без них, они не чувствуют ветра и, конечно, не могут взлететь.
Убедившись, что никого нет рядом с воротами замка, Ито преодолела последний участок пути и скрылась в гнетущей черноте тени дворца и наполняющей его тишине. Последние шаги были труднее всего, хотелось убежать, закрыться в комнате и никого не видеть, никого не слышать. Но комната не могла быть спасением в мире, который уже принадлежал не ей. Она не вошла, а скорее проскользнула в зал, заметив нежную ласку золотой безжалостной воительницы,подаренную чёрному Завоевателю.
Ито сморгнула, чтобы не видеть происходящего, она не могла не думать, но могла смотреть и не видеть. Она уговаривала себя, что так жить чуточку проще. Когда страшно, когда больно, когда неприятно и стыдно, просто моргаешь и смотришь не на то, что вокруг, а в себя. Жить так невозможно, но на то, чтобы удерживать себя от эмоций – хватает. А в тронном зале она не могла не испытывать эмоций, если не воспоминания, то Завоеватель и его команда умели их вызвать, и ни одна из них не была радостной.
Она снова оглядела пол, и снова увидела кровь. Ее давно уже не было на каменном полу зала, но она видела, каждый раз находясь в зале – видела лужу крови, и отделённые от тел головы своих родителей. Она помнила блеск золотых волос матери, почти касавшихся ее лица, погружавшихся в темную жидкость, и отражения людей, что стояли над ней. Она не помнила ее глаз, которые были в упор направлены на неё, но так хорошо запомнила золотое сияние, исчезающее в крови. Ей было тогда даже не страшно, а больно, очень, очень больно. Она не понимала тогда, почему ее не отправили вслед за родителями, чтобы сразу прервать весь род. Политические хитросплетения ей были чужды, ее никогда не готовили в правительницы, поэтому решения властьпредержащих доходили до неё, как и до простых людей, она их ходы и решения предугадывать не умела. Ито должна была быть служительницей в храме и тогда соединились бы власть религиозная и светская.
Ей и сейчас не было страшно, ей просто все так же было больно, а еще ей было стыдно. Стыдно понимать, что в замке своих родителей она стала роскошной вещью, чем-то вроде единорога и только за этим ее держат, и не лишают покоев, в которых она жила до смерти Канов. Ей дают еду и выгуливают. И так же демонстрируют, как единорога, усаживая у ног Завоевателя. Обдирают ее золотые перья, прекрасно представляя, насколько это постыдно для нее, насколько интимно даже просто прикасаться к ним, не то, что выдергивать, походя, в задумчивости. И она при этом продолжала жить в тех же удобных условиях, словно ничего в замке не поменялось, словно она все еще принцесса этой страны, с ее кровавым солнцем и горячим ветром. И тем острее ощущалась разница между тем, кем она была, и кем стала. При одних и тех же внешних декорациях было особенно видно, насколько она больше предмет, чем человек.
Иногда она думала, что если бы ей расплакаться, так, чтобы омыть лицо слезами, так, чтобы до икоты, до головной боли, то может быть стало бы легче, где-то внутри себя. Но у нее словно отобрали слезы, с тех самых пор, как она, брошенная в кровь родителей, пролила несколько горьких слез над потерянными их жизнями, не зная тогда, что смерть порой бывает благостнее жизни, где тебя превращают в зверька редкой породы.
У неё могла бы остаться гордость. Но гордость дорогой товар в условиях завоевания для завоёванного и дешёвая безделушка для завоевавшего. Всю свою гордость она растеряла ещё тогда, в луже крови своих родителей, изнасилованная под их остекленевшими неживыми взглядами. Если бы у неё осталась гордость, разве она осталась бы жить так, как жила сейчас, после того, что произошло? Конечно же нет. У неё от гордости, как воспоминание, осталась только прямая спина и прямой взгляд, только приходится все время смаргивать. Она приучила себя садиться у ног убийцы, когда он этого желал, оставляя спину прямой. Не распространять жалость вокруг себя, когда приходили посланники из других городов заключать союз с Завоевателем. Оставаться бесстрастной, когда накрывает поток унижения в момент, когда из ее крыльев узурпатор вырывает перья на глазах у пришедших. Просто иногда отворачиваться, чтобы суметь остаться в себе и не сойти с ума от осознания своего унижения на глазах тех, кто знает, что значат для Золотых Дев их крылья.
