Больно. Просто больно.
Боль приходит и уходит, как волны у ног. Но волны — это лишь вода, океан. А боль — она своя собственная, единственная, тупая, приводящая к удушью. Она давит, она сгибает, она выворачивает на изнанку, потом отпускает, отходит в сторонку и ждет. Ждет пока ты не забудешь, что она присутствует в твоей жизни, и вот, когда ты отвлекаешься, когда кажется, что у тебя все хорошо, когда нет поводов для грусти и печали возвращается боль и снова рвет твое сердце, сжимает горло, так чтобы легкие горели, не дает закрыть глаз, стучит однообразной мелодией в голову. Она как садист на обучении проверяет свое домашнее задание на тебе. И ты ничего с этим не можешь сделать, ты всегда с ней наедине.
Тяжелая, пьянящая весна врывается в окно, совсем скоро, еще пару недель и у она умрет. Умрет под звуки волн, под детский смех, под аккомпанемент летнего освежающего дождя. Умрет, когда над бриллиантовым городом вспыхнут ночные звезды, когда парочки еще будут целоваться под ее пьяным ароматом. Она умрет, а деревья еще будут цвести, но уже иначе, по-летнему. А сейчас она хоть и слаба, но взвивает белую занавеску, стараясь напугать еле слышные классические музыкальные звуки. Она подолом сметает в чистую воду бассейна розовые лепестки с цветов. Она еще старается радовать своим ароматом, но прекрасно понимает, что умирает.
Ночь еще пытается спорить с утром. Серость за окном перебитая нежным розовым цветом роз. Достаточно темно чтобы продолжать спать, достаточно светло, чтобы видеть предметы в комнате. Если выключить музыку, то можно будет услышать плач океана. Но и в себе достаточно таких звуков чтобы добавлять еще и чужие.
Прохладная вода обнимает тело. Боль целует сердце. Весна гладит по голове. Он знает, что его ждут. Его всегда кто-то где-то ждет. И он принимает это ожидание. Это его жизнь.
— Держи, — на краю бассейна стоит кружка. От нее поднимается пар и разносится пряный запах. Он принес ее, красивый и острый, с разодранным и вывихнутым плечом. Может залечиться, но оставляет ее, так. Он знает, что так она ему нравится больше. Утром, когда солнце оближет край океана и попытается поцеловать черные глаза, на его теле не будет ран.
— Спасибо, — чай обжигает. Мир движется. Город не закрывает глаз.
Каждый день как спорт. Ты всегда к чему-то стремишься, то догоняешь кого-то, то обгоняешь. Рекорды, неудачи, сломанные коленки.
Шуршание бумаг, чьи-то голоса, подписи, чернильные ручки. Кому они еще нужны? Сменяются люди — проблемы остаются.
Смех, взгляд, шорох.
— Ваш чай. — тонкий аромат духов смешивается с цветочным запахом из чашки.
Девушка красивая, тонкая, умная, не мешает и работает. Он довольный, расслабленный и все еще острый. Бросает взгляд на нее, пожимает плечами. Она для него тоже красивая, тонкая, умная и работящая, ему скучно, но он умеет быть веселым.
За окном вечер. Красный луч солнца прорезает стекло, пространство и ударяется в дерево. Дерево кровоточит. Небо кровоточит и разливается над городом отражаясь в стекле многократно, как в большой комнате искаженных зеркал. Надо идти. Пройти через лезвие солнца и идти туда где не ждут, но нужно быть. Новый вечер в удушающей жаре не спящего города. Боль ненавязчиво напоминает о себе, просто царапается, ей так веселее.
Запахи. Ни у чего нет вкуса. Люди, шум, музыка суета, запах пота. Бессмысленный спектакль их жизни. Люди рабы, все до единого, тут нет хозяев. “Оближи ботинки”, “Заплати сам за себя”… Убогость, ненависть, непонимание того что такое власть, что такое унижение. Нет зрелища, есть объедки со столов господ, за которыми следят жадно, которых хотят те, кто сейчас ходит с плетью. Сегодня ночью он будет один.
— Ваш горячий напиток, — белая чашечка на столе. Стол чёрный, потертый, отбитые местами грани. Чашка маленькая, чистенькая, как девственница в доках в окружении чернокожих.
— Привет красавчик, — запах изо рта, неуклюжее длинное создание, стоит как на шарнирах. Но быстро убегает в вой музыки отводя глаза от прямого взгляда.
Однообразие происходящего. Красивый острый сейчас на задании или на свидании, что делает его недоступным, а постель пустой. Ярость катится по венам, снова маячит боль, но не долго, тут ей неинтересно, тут слишком противно, чтобы играть с ним, тут он сам может справиться, если оглядит людскую однородную массу.
— Не возражаете? — простой, милый, славный мальчик. Пахнет испугом, но улыбается. Улыбка не острого, конечно, как ворон не улыбается никто.
Второго, как ворон, нет. Бьется до последнего, пока не начнёт задыхаться от пробитого лёгкого, пока не застонет от переломанных рук, не упадёт от сломанных ног, пока он ему не перебьёт хребет, он будет драться. И это красиво, это нужно. Он не сдаётся до самого конца, трепыхается, стонет, кричит, вырывается, если есть силы и возможности. Острый вытягивает из него все, что накопилось. Восстанавливается, улыбается и приносит ему чай.
Иногда он позволяет побеждать. Раскрывает перед ним свой шрам и они погружается в застывшее время. Мир мертв. Погибает осторожность. Он погибает в руках ворона. Ночь ломится в окна.
Мальчик не такой. Он хочет, он знает и боится. Он не умеет и не понимает. Такой как все, их невозможно ни запомнить, ни отличить. Смущается и что-то говорит. Блестит драгоценными глазками. Какие они? Без разницы. С ними всегда нет никакой разницы. Милый, трогательный, пусть этой ночью будет он.
Дороги города осыпаны светом. От ночного дождя блестит асфальт. Может это слезы умирающей весны, она плачет и омывает город. “Помните меня, помните”. Ей никто не ответит. Тут жестокий город, он берет все, что ты можешь дать и ты все ему отдаёшь. Он высосет тебя до пустой оболочки и рассмеется россыпью бриллиантовых огней, которые ты все ещё пьяным взором наркомана принимаешь за звезды.
Какая маленькая нежная ладонь. Он хочет быть смелым. Он хочет жить в городе и не стать как все, а засверкать. Надо будет бросить ему что-то сверкающее, чтобы порадовался. Люди, когда радуются, вспыхивают и иногда их даже в этот момент можно разглядеть. Он благодарен. За то, что согласился сломать его он благодарен, чувствуется этот запах.
Плачет, кричит задыхается. Воздух по комнате гоняет вентилятор под потолком, слышно лёгкое постукивание. В комнате пахнет смесью какой-то дряни призванной возбудить, собрать все это и в окно. И окно распахнуть впустить уже пахнущую смертью весну, чтобы легла рядом и огладила обнаженные тела, утёрла эти смешные слёзы с его лица и пот со лба. Привыкает, ластится сам под дурманом дряни, противно. Мало что запомнит, опять пойдёт за властью и попадёт на дурака.
Ярость успокоилась. На его шеи ошейник от пальцев — красиво. Будет ещё долго в этом красоваться. Даже не поймёт почему будет пользоваться популярностью и почему его будут так страстно и зло бить. Прижался и плачет. Он не весна, он не может плакать так чтоб омыть город и заставить сердце встрепенутся. Он потеряется среди общего потока. Он ни лето, ни вечер, ни ночь, но глаза омытые драгоценности, как украл у кого-то.
Надо вызвать врачей.
Дни — тяжелые, мятые и скупые. Красивый ворон иногда заполняет ночи и всегда наполняет дни. Смешно шипит, не выговаривает слова. Его шипенье похоже на лепетанье, вызывает улыбку. Не обижается. Томно вздыхает о ком-то и тут же заявляет, что нет, спасибо, не надо. Любит смотреть на город с крыш. И ветер его тоже любит. Так и стоят два любовника и слушают друг друга, а потом смотрят на город, выбирают куда клюнуть.
Зачем ему девочки? Лампы, вешалки, ножки для стола. Картина на стене. Огромное полотно со стонущей в страсти распятой женщиной в центре. Выклеваны глаза, он всегда выклевывает им глаза. Вены, как крылья свисают из разрезанных рук. Она не держит в себе ни мочу, ни экскременты. Арт-объект — заявляет он и оглядывает свое творение. Возможно он просто не понимает, не чувствует к этому ничего.
Лето. Город парит, создает миражи, оголяет тела. Шумит, гудит, сигналит. Пахнет звонче. Сплетает аромат мусора и дорогих духов. Вонь от боли и надежды. Тонкая и красивая пахнет цветами и надеждой. Ворон пахнет смехом. Паук не пахнет ничем. Пришел, обнял, сломал, растормошил боль. Она его хочет, а он ее нет.
Ленивые жаркие месяцы. Лето — ленивая тварь с колокольчиками в прическе.
— Ваш чай. — все пахнет цветами. В открытое окно вползает лето, золотые косы впереди рассыпаются зноем и солнечными зайчиками. Дышит в затылок. Хочется кричать.
Больно.
— Сегодня шумно. — ворон каркает, скидывает пиджак, пахнет жаром крыш. — Ты только взгляни на эту мелкоту.
Смешные мелкие, одинаковые, галдят. Небо белесо-голубое, растянутые облака, росчерки от самолетов, кто-то пробует летать. Они ничего не знают о полетах. Они не понимают ветер.
На другом конце города его ждет смущенный мальчишка с мягкими ладонями и украденными драгоценными глазами. Он глупо счастлив. Как мало ему для этого надо — ошейник и поводок.
Кто-то стучится, кто-то что-то уточняет. Забрать ворона и домой, в прохладу вод, пусть лето плещется рядом, пусть запах роз забьет все поры.
Замедление минут. Луч солнца отраженный от стекла становится прозрачней. Гул тише, шорох исчезает. Чувствуется собственное дыхание. Мир бьет жизнью, как тяжелая музыка по басам. Вдох-выдох. Все еще кто-то куда-то спешит.
— Еще раз, я не расслышал. — тяжелое когда-то небо сейчас легкое, как сами облака, но уже видно сквозь голубую блеклость прорываются розовые тона, упадет свод ночью, придавит дневной ритм.
Стало тише. Обернулся, посмотрел. Спрашивали ворона. Устал, надо отвлечься. Много суеты, много птенцов. Надо поехать к Гаю, к мальчику с мягкими ладошками.
Голоса уплотнились, проходить сквозь них, как чувствовать щекочущие пальчики на теле. Голоса бежали следом, растворялись. “Старший брат…”
