Я тут в посте про Буну обещал рассказать, почему то, что я делаю, — это литература. Почему городские игры — литература, почему всякие странные работилницы, игры со словами, иммерсивные переживания и даже тематические интервью могут быть литературой.
Потому что со стороны моя деятельность, наверное, выглядит несколько хаотично. Я писатель, переводчик, издатель. Пишу книги, перевожу книги, издаю книги. Все понятно. А потом вдруг бегаю по Варне с городскими играми, устраиваю творческие работилницы, предлагаю людям сочинять истории по картинам, собираю стихи из чужих строк, придумываю какие-то странные литературные развлечения, участвую в фестивалях, пишу культурные программы. И все это с таким видом, словно занимаюсь чем-то чрезвычайно важным.
Я уже воспринимаюсь как культурный оператор, организатор. И это диковато звучит, здрасте, я организатор писательского клуба, вот вам игра тракийцев и болгар времен Аспаруха, когда он был маленький. Да. Конечно. Это ровно то, что должен делать клуб писателей?
Ну, в диалектическом смысле — да.
А я люблю диалектику. Это наука, описывающая жизнь.
И я действительно считаю, что занимаюсь литературой.
Меня интересует не только литература как искусство написания текстов. Меня интересует, чем вообще может быть литература. Для меня литература и нарратив — это синонимы, одно понятие, взятое из разных языков. Я менестрель, я в общем-то люблю литературу, не саму по себе, а потому, что она проводник того, что я люблю. Я считаю, что истории — это самое интересное, я считаю, что только они учат жить, а жизнь я очень люблю. Ее пульс.
Какие формы она может принимать, как они возникают, как можно создавать новые. Как можно расплескать литературу шире. Часто говорят, что природа говорит на языке математики. Наверное, мне нравится эта идея, но с математикой у меня не сложилось. Сложилось со словами. Поэтому для меня природа говорит на языке, который я могу перевести (я очень неплохой лингвист).
Мы привыкли, что литература — это книга. Ну, не обязательно бумажная. Может быть электронная. Может быть аудиокнига. Но в любом случае есть некий текст, автор его написал, читатель прочитал. Все. Литература состоялась. Но ведь нет.
Литература вообще не должна существовать именно в этой форме. Почему читатель должен получать историю в том порядке, в котором ее записал автор? Почему он вообще должен только читать? Почему пространство, в котором находится читатель, не может быть частью произведения?
Например, городская игра.
Представьте, что вы читаете роман, но вместо страниц у вас улицы. Вместо глав — определенные места. Чтобы узнать, что произойдет дальше, вам нужно куда-то пойти, что-то увидеть, о чем-то догадаться. Иногда вы сами выбираете, в каком порядке узнаете части истории. И от этого выбора зависит ваше понимание происходящего.
Это что, не литература?
Конечно, если вы просто бегаете по городу, отгадывая, сколько окон у здания, это еще не литература. Но и если вы напечатали на двухстах страницах описание количества окон, роман у вас тоже не обязательно получился.
Дело ведь не в том, что именно делает человек. Дело в том, как устроено произведение. Как в нем возникает смысл. Как последовательность, язык, пространство, воображение и действия читателя соединяются в художественную конструкцию.
Потому что можно взять какой-нибудь привычный литературный механизм и попробовать его изменить.
Например, авторство. Почему произведение обязательно должен создавать один автор или даже группа авторов заранее? А если оно возникает непосредственно в процессе взаимодействия участников? Если один человек пишет строку, другой продолжает, третий меняет значение написанного? При каких условиях это просто веселая игра, а при каких — самостоятельная литературная форма?
Или последовательность. В обычном романе она определена автором. А если читатель сам ее выстраивает? Если от порядка знакомства с фрагментами меняется не только сюжет, но и смысл?
Я, например, готовясь ко встрече с Галином Никофоровым, сегодня дочитал его третью книгу (Тяло под роклята). Она мне понравилась больше первых двух, но, я что хочу сказать, я ее читал задом наперед. Я читал ее с конца, с последней главы до первой.
Ну, потому что мне не важно. Я ничего не потерял, меня в книгах вообще интересует глубина идеи и способность автора ее рассказать и раскрыть, осветить с многих сторон, а вот эти напряжения сюжета и прочие изненади — действительно из ненадов.
Или пространство. Город может быть декорацией. А может стать частью повествования. Причем такой, которую нельзя заменить фотографией или описанием, потому что само движение человека по этому пространству участвует в создании произведения.
Или визуальное искусство. Мы привыкли, что картина иллюстрирует текст. А если наоборот? Если человек смотрит на четыре совершенно разных картины, связывает их в историю и проводит остальных зрителей по своему повествованию? Что здесь произведение — написанный текст, маршрут, четыре картины или возникшее между ними новое художественное целое?
Конечно, не любой такой эксперимент автоматически становится литературой. Иногда получается просто хорошее культурное мероприятие. Иногда какая-нибудь ерунда. Ну так и с обычными романами так же.
Причем меня интересует не классификация уже существующих форм. Это для скучных, но важных классификаторов, я не он. Интерактивная литература, визуальная поэзия, литературные инсталляции, нелинейные повествования — все это давно существует, и прекрасные люди уже много чего придумали.
Мне нравится сам принцип поиска тех форм литературы, о которых мы еще не знаем.
Не просто случайно придумать что-нибудь необычное, а понять, какие принципы позволяют обнаруживать новые художественные возможности. Что именно можно менять в литературе? Какие элементы должны оставаться, чтобы произведение продолжало быть литературным? Как понять, что перед нами новая форма, а не старый прием в новой упаковке?
А практическая деятельность позволяет проверять идеи. На фестивале, в галерее, на городской улице, на встрече писателей, в игре.
Например, любая встреча с Панко Анчевым — это всегда литература. Все, что он говорит — это всегда литература. Все, что говорит Тодор Тодоров — литература. А часто читаешь книгу награжденную букером и/или нобелем и понимаешь, ну нет, это не литература. Про национальные и местечковые награды и уж тем более про коммерческий успех я даже не говорю, это вообще не имеет никакого отношения к литературе. Это связано как заяц и зеленый. Конечно, заяц иногда почему-то может позеленеть, но это случайность.
Можно увидеть, как человек взаимодействует с произведением, что у него получается, что не работает, где вообще возникает художественное переживание.
Поэтому я не организатор культурных мероприятий. Хотя, конечно, организационной работы у меня столько, что иногда хочется стать исключительно писателем, запереться дома и никогда больше не слышать слов «программа», «афиша» и «согласование».
Но организаторская работа здесь — средство. А цель совсем другая.
Я исследую литературу. И пишу ее. Не только ту, которая уже существует, но и ту, которая еще может появиться.
И когда мы делаем городскую игру «Град разказва», придумываем новую литературную работилницу или соединяем литературу с живописью, психологией, историей и городским пространством, я не просто ищу способ развлечь людей или заинтересовать их чтением.
У меня писательский клуб, только мои писатели не только люди, а и города и улицы, и художники, и мысли, локации — клубы, бары, отели, читалища… все, что может и хочет рассказывать истории.
Я смотрю, может ли из этого родиться новая литературная форма.
Получается не всегда. Нл важно не только находить новые решения, но и понимать, почему какие-то решения не работают.
Так что нет, я не бросил литературу ради организации мероприятий. Я именно литературой и занимаюсь.
Внутри книжной обложки тесно. Вы же, наверное, уже знаете, как я ненавижу ограничения.
И я думаю, что и литература тоже.
