Вернуться

Открой дверь!

— Здесь вы можете видеть сервировку для чайного приёма в летние дни. В разные сезоны сервировки отличались друг от друга. Также они зависили и в каком помещении проходили и в какое время дня. Дальше мы с вами посетим сад и там вы увидите как выглядело чаепитие на открытом воздухе в данное время года. А сейчас прошу следовать за мной, мы с вами подходим к жемчужине нашего музея и усадьбы, танцевальному залу. Прошу заметить, как декорировали коридор ведущий в зал, перед порталом расположились прекрасные зеркала. Само стекло работы итальянских мастеров. А вот раму уже сделали здесь, в усадьбе. У мастеров не самое известное имя, потому что работали они только на своего помещика и их работы никуда из усадьбы не вывозились. Дальше будет больше их работ, так что зеркала открывают нам проход не только в танцевальный зал, но как бы и в эру творчества этих выдающихся умельцев.
На рамах вы можете увидеть изображение самой усадьбы, как если бы смотрели из окна на двор и поднимая взгляд дошли до верхушек деревьев лесного массива, в те времена ещё видимой из-за них маковки церкви на одной из рам, и городскими крышами, которые видно, конечно, не было, но город был и поэтому на другой из рам обозначился. Обратите внимание, что крыши, словно находятся в мареве, что и говорит нам, что это лишь направление к городу, что сам город так далеко, что вполне может считаться заоблачным.
Интересно и само зеркальное полотно. Оно не потемнело от времени, оно было изначально заказано зачерненным. Об этом имеются документы, как в переписке хозяина усадьбы с мастерами, так и в сопроводительной полотно записке.
Также существует легенда, что зеркала были менее чёрными, что было лишь обрамление этим цветом по краям полотна. Легенда о потемнении зеркал распространилась из-за записанного священником при усадьбе случаем пропажи младшей дочери хозяина, в самый разгар бала устроенного в честь квартируемого в тот момент в усадьбе батальона гусар. По записям священника выходило так, что хорошенькая девушка сразу приглянулась батальону и в разгар праздника, когда бдительность у мамок и нянек ослабла из-за принятого спиртного и круживших голову молодых людей, да и самого настроения бала, девушку смогли незаметно вывести из зала и в течение всего вечера пользовать в небольшой кладовой, а в ночи, когда праздник стал затихать, и вывести из усадьбы. Священник предполагал, что ее насиловали все то время, что гусары находились в усадьбе, то есть не менее недели, при этом гусары участвовали в ее поиске организованном отцом. Очень тихих, между своими, поисках. Девушку обнаружили в своей комнате, при сборах батальона в дорогу. А зеркала почернели, когда она, оставленная на несколько минут одна вышла из своей комнаты и встретила самого изощренного своего насильника разговаривающим с её отцом как раз между этих зеркал и что от того, что он размножился от зеркального коридора, девушка пришла в истерику и кинулась на него утягивая в зеркальный портал. Священник отмечает, что труп девушки спустя день был найден изувеченным в лесу и на тот момент, когда она появилась в доме, по заключению врача, она уже была мертва. И сейчас именно из-за присутствия в зеркалах маленькой хозяйки они больше не создают зеркальной коридора.
Почему это легенда, потому что есть документальные свидетельства, которые подтверждают пропажу девушки с праздника и что её нашли действительно ко времени отъезда гусар, но живой, правда уже не невинной, в другом городе. Свадьбы с романтическим принцем не было, отец сослал девушку в дальнюю деревню, скандал замяли. А героиня нашего рассказа в конечном итоге нашла свое счастье именно в дальней деревне, где счастливо прожила до своей смерти и родила прекрасных детей. Это мы знаем из её переписки с отцом, которую последний бережно сохранил.
А теперь пройдём в танцевальный зал, там нас ждёт много удивительного.
И не надо тыкать в зеркала пальцами, это дорогие старинные вещи, перефразируя слова героя фильма, вы всю жизнь на оплату реставрации работать будете. Это, молодые люди, я говорю именно вам. И вот наш танцевальный зал…

— Не тыкать пальцами… больно нужно. Смотри, а ведь зеркального коридора и правда нет.

— Может это из-за цвета? Хотя, погоди, да виден коридор, вон, свет из дверей.

— Из каких дверей? Тут же их нет. Ты где? Артём, это не смешно. Куда ты… это что, кровь?
Юноша протянул руку к стеклу ещё не принимая, что кровь была с другой его стороны, что он заметил, как в светлом проеме возникла тёмная фигурка.

— Вам ведь было сказано, не трогать зеркала, — прозвучал голос экскурсовод в тот момент, когда пальцы юноши коснулись стекла и его тут же втянуло в зеркальный коридор. — Вот теперь увеличивай сервировку на два прибора. Идиоты.
Резюмировала так поведение посетителей стоявшая в дверях зала экскурсовод и закрыла двери в коридор с зеркалами.
— Заметили как здесь много дерева? Весь зал — это работа тех же мастеров, на чьи рамы мы смотрели. Обратите внимание в каких разных стилях они работали и как все это сочетается и как все это раскрывает зал, а не сужает и затемняет пространство…

Сквозь миры

Вечерний свет еще был достаточно ярким, чтобы осветить всю комнату, но уже совсем скоро нужен будет электрический свет, чтобы различать предметы. Работники музея как-то одновременно задумались о чем-то своем, и в комнате стояла тишина, нарушаемая лишь летними звуками за окном. Но совсем скоро умиротворение и усталость вечера была нарушенная суетливыми громкими звуками человека что-то за собой тянувшего, которые не предвещали ничего хорошего, работники музея никак на это не отреагировали, только, что отпустили свои мысли, вернувшись к оставленным делам. Кто-то отхлебнул чай из кружки, кто-то надкусил булочку, склонившись над книгой, кто-то продолжил дописывать оставленное письмо.
В комнату, словно самостоятельно вошла с человеческий рост панель, украшенная не только резьбой, но и металлическим литьем. Непропорционально высокий, вытянутый ангел со сложенными в молитве ладошками на груди красовался на ней среди деревьев лишенных листвы.
— Что это? – лениво спросила девушка, сидящая за столом с чашкой чая, мечтавшая услышать, что это просто вещь, которую не донесли до мусорки, но вот сейчас как и вплыла в кабинет, так она из него и выплывет, а главное и из музея тоже.
— Хорошая вещь, — ответили ей смущенно из-за панели слабеньким девчачим голоском, а потом и обладательница голоса так же смущенно показалась из-за громады, которую она еле донесла до кабинета, которую работники музея определили как комнату отдыха.
— У нас два новых прибора, куда мы эту хорошую вещь поставим? – девушка с чашкой чая пыталась всеми силами удержать в себе леность утомленного летнего вечера, что развалился по всей комнате, но постепенно отступал перед надвигающейся ночной работой.
— Нуууу, можно в каком-нибудь коридоре повесить, или поставить у гардероба… — несмело начала новопришедшая.
— Что она делает? – перебил мужчина, отрываясь от своего письма и подтягивая к себе журнал с оформлением свойств новых экспонатов, даже если они еще не были оформлены, но уже появились в самом музее их свойства надо было зафиксировать, чтобы потом разбираться, отчего взорвались все лампочки или перебилась вся посуда от 17-го года.
— Удерживает призраков, — радостно рапортовала прибывшая особа, теряя смущение из голосе.
— У нас нет призраков… – лениво добавила девушка с чаем и резко прямо села на стуле, — Ты еще и призрака с собой притащила?
— Ну…
— Ох, да боже же ты мой! – чай был отставлен, а лицо накрыто ладонью.
И тут ангел запел…
Тишина еще несколько минут стояла после того, как голос ангела с картины затих.
— Предлагаю утопить его в пруду, — сказала девушка с чаем, когда тишина перестала быть удивленной и поразившейся. — И ее вместе с ним. А с призраком мы уж справимся. Сдадим его нашей бедняжке из зеркал, она от парня никогда не откажется в любом его виде.
Мужчина вздохнул и еще что-то приписал в журнал. Худая женщина, напоминающая всех барышень 19-го века, оставила вязание и подошла к панели.
— Я не понимаю, почему вы все не можете меня поддержать и просто утопить такую неугомонную вещь? Мы ж с ней замучаемся, как с тем джином из графина с водкой!
— Ну что вы так, милочка, Алочка права, вещь хорошая, и у гардероба вполне смотреться будет, даже если запоет.
— Оооо, утопиться легче мне. Свет включите, темнеет. И чай остыл.
— Я сейчас тебе новый сделаю, — поспешила к чайнику девушка из-за панели.

Разноцветные потоки

Мужчина рассматривал сервировку стола пытаясь посчитать все выставленные приборы, ему казалось, что какой-то части не хватает. Комната была погружена в темноту, и только свет от уличного фонаря, проникая в окно, освещал небольшой квадрат пространства и распространялся теплой желтизной позволяющей различать предметы.
— Да блядство же! – выругалась не сдерживаясь девушка появляясь из-за угла со стопкой посуды в руках. Она не ожидала увидеть никого в комнате, и первой реакцией было отпрыгнуть в сторону, но получилось только волной отклониться как в развороте от возникшего перед ней неожиданного мужчины. — Что вы тут делаете, музей не работает.
— Позвольте вам помочь, — извиняющимся тоном начал человек, погруженный в темноту, оказавшись рядом с девушкой и забирая часть посуды из ее стопки. — Я здесь живу.
— В каком смысле? – не поняла Кира и стала думать о том, как же ей теперь аккуратно так от мужчины в ночном музее избавиться.
— Я тот самый призрак, которого удерживает ангел.
— А. Ну, приятно познакомиться.
Девушка вздохнула, этому тут ничего особо не грозит, тут только ангел разнервничаться может, если мужчине начнет что-то грозить и поднимет тревогу. Стало немного жалко ночного сторожа и себя. Потому что ночных сторожей очень не хватало и никак не получалось найти сторожа с устойчивой психикой.
— Арамий Арсанович, — представился мужчина, оголив в черной улыбке черные заостренные зубы, и расставляя в правильном порядке недостающие приборы на столе.
— Кира.
***
— Позвольте за вами поухаживать, — поспешил к Кире призрак Арамия Арсановича.
За пару дней очень любящий компании и вежливый Арамий Арсанович познакомился со всеми работниками музея. И все его благосклонно приняли, только еще Кира оставалась не очарованной приятным мужчиной за пятьдесят, который при всем своем смущении и приятности не выдавал своей истории. А что-то не знать Кира не любила, потому что сюрпризы никогда не бывали приятными, особенно в музее полном потустороннего и недоброго потустороннего. И каким бы учтивым не выглядел призрак, Кира точно знала, не за добрые намерения он в призраках оказался и его ангел стережет. И теперь с ночи на ночь она ждала проявления Арамия Арсановича в его настоящем образе, а не этом выставленном на показ образе светского холуя, как она его называла.
Арамий Арсанович поднес чайник к опустевшей кружке Киры.
Ангел запел.
— Извините, мне нужно к нему.
Мужчина несчастно посмотрел на горячий чайник в своей руке. Кира перехватила его и призрак исчез.
Девушка недовольно посмотрела на смущенную Алочку, Кира не хотела вставать со своего места, это было ее время отдыха после целого дня хождения по музейному комплексу с туристами, школьниками, пенсионерами и другими зверями радостно желавшими знать историю. Вечер с красками заката, заползающими в комнату отдыха, были временем самозабвенного никуда невставания. Размякшей пельмешкой развалиться на стуле и слушать уютную тишину. Следить за тем как разгорается пламень на стенах, и думать о какой-нибудь совершенно неважной ерунде.
— Я поставлю его на место, — быстро ответила Алочка, подбегая к девушке и забирая чайник.
Кира выдохнула и превратилась в разваренную пельмешку думая о том, почему в такие странные моменты начинает петь ангел. И действительно ли он может остановить призрака в его истинном обличье?
***
Кира наблюдала, как расплывается стена музея. Вообще радовало то, что такого не происходит днем при толпе посетителей. Днем главной проблемой музея были посетители, которые перелезали через заграждения, обязательно что-то должны были схватить или потрогать, и Кира по-буддийски решала, что карма у идиотов такая, стать добычей озлившейся нежити. Хотя и проклятые вещи не оправдывала.
Сейчас глядя на исчезающую стену Кира пыталась представить можно ли спасти шторкой положение и есть ли в их запаснике подходящего размера.
— И кем же ты будешь? – раздался теплый голос, из стены вырисовывая в волнах стройного мужчину с яркой улыбкой.
— Вы уж извините, но это я вас должна спросить, кем вы будете. Все же это вы у меня дома, а не я у вас, — парировала Кира, вглядываясь в размытое изображение.
Мужчина приятно рассмеялся, картинка перестала исходить волнами и наконец, показала того, кто проникал в музей через стену. Взгляд Киры красиво вспыхнул от любования, узнавания.
— Должен попросить прощения. Лоудж Каттер. Доктор медицинских наук.
— Кира, — девушка задумалась, стоит ли нести ему все ее звания и решила, что не стоит, — просто Кира.
— Если не возражаешь, я бы хотел задать несколько вопросов.
— Кто бы сомневался, – тихо хмыкнула Кира и сделала приглашающий жест, — задавай.
***
— Может займемся сексом? – Лоудж удивленно взглянул на сказавшее это девушку. — Ну ты столько у меня узнал, что я могла запросить и женитьбу . А так, ну посмотри какая приятная ситуация. Мы в разных мирах, никакой надежды на отношения просто быть не может.
— Иномирье не пугает?
— Я работаю добровольно в музее полном проклятых судеб. Считай это моим фетишем.
***
Кира умела в секс. Она знала, как взять и как отдать в двойном размере. Тело, спрятанное под мешковатой одеждой, оказалось красивым и тактильно приятным. Она была хорошим партнером, подозрительно не требующей по-девичьи внимания. Если бы Лоудж не видел ее тела, то стал бы подозревать, что перед ним совсем не девушка, какое-то удовлетворительно мужское отношение к сексу поступало от Киры.
В конце она красиво не раскинулась, в смущении никуда не помчалась. Кира приподнялась на локтях, вслушиваясь в ночные звуки, горестно вздохнула на раздавшееся пение, поднимаясь.
— Ну, конечно, когда же еще стоит проявиться, как не сейчас. Оставайся в комнате, но смотреть я тебе не запрещаю на то, как сейчас кто-то узнает, что плохо вести себя плохо с музейным работником.
Последнее с усмешкой она адресовала уже Лоуджу, подходя к двери из занятой ими спальни и распахивая дверь. За дверью наползала на спальню чернота и раздавалось еще громче и требовательнее пение. Девушка вышла в ночную темноту коридора и повернулась к Лоуджу, словно собиралась что-то спросить и в этот момент на нее кинулась чернота.
Кира стала монохромной и почему-то от этого ее серого цвета, чернота за ее спиной потускнела, монохромность Киры съедала цвета, становясь центром единственного цвета поглощающего своей целостностью остальные. Нельзя было проследить в какой момент, но не стало Киры, а появилась угрожающая черноте расплывающаяся масса. Чернота попыталась озлиться укусить и что-то серо-розовое ударило черноту.
— А ну — место, — прошелестела монохромность всколыхнув воздух вокруг, чтобы изобразить звук.
Чернота заскулила и бросилась прочь тая на глазах, а монохромность спрятала что-то розово-красное в себя и собралась в Киру. И моментально вспыхнули все цвета, как радуга метнулась перед глазами в черноте ночи с единственным освещением в виде уличного фонаря. Медленно краски потускнели, мозг снова принял привычное освещение за правду мира, а не то разноцветье, которое открыла исчезнувшая монохромность.
— И кто же ты? – заинтересованно спросил Лоудж.
— Кибела, — раздался мужской голос за дверями вместо исчезнувшего пения.

— Ну что ж и так меня тоже называли, — усмехнулась Кира и повернулась к мужчине оказавшимся у дверей.
Не трудно было узнать самого себя в том, кто стоял рядом с девушкой. Узнавание было моментальным с двух сторон.
— Я провожу гостя или языками зацепитесь? – спросила Кира не спеша одеваться и узнавать, зачем директор музея пожаловал в ночи на рабочее место.
— Чай, кофе? – спросил пришедший Лоудж у того кто сидел в спальне.
— Вера Степановна наливку принесла. Чудо как наливка хороша. Вишнееевая, – подсказала Кира, — Познакомьтесь. Лоудж Каттер. Доктор медицинских наук. Лоудж Каррет. Доктор исторических наук. А я пойду, у меня еще пол музея не выметено от пыли.

Озеро Болото

Осенний день был приятным. Не так чтобы солнце игралось и переливалось в каждом водном пространстве, нет, было лишь отсутствие ветра и погода не предвещала никакого дождя. Какая-то серая дымка раскатилась по всему небу, не облака, не туман, а паутинка небесного паука ловящего солнечные лучи. Вот и получалось вроде светло, солнечно, но по-осеннему слегка серо и приятно тепло, хоть про плед на колени, сидя в саду, ты начинал подумывать, но больше для полноты мысленного уюта.
Кира и Вера Степановна наслаждались приятным днем сидя в саду за чаем с вкуснейшим ягодным пирогом. На середину осени приходился спад туристов, и появлялись вот такие рабочие дни, как выходные, когда работники музея занимали стол в саду и о чем-нибудь неспешно разговаривали, любуясь садом разбитым хозяином усадьбы, который им приходилось поддерживать. От чая тогда пахло совсем иначе чем в кабинете, да и сам чай был другой, его им готовила смущенная девочка из зеркала, пытаясь загладить вину за очередных пойманных и ею в зеркалах покалеченных.
— Как вы думаете, Кирочка, мы сможем взять на работу хорошего мальчика отсидевшего в тюрьме? – спросила Вера Степановна в продолжение разговора, интонационно никак не выделяя смену темы.
— Вера Степановна, смотря, что этот хороший мальчик умеет и на какую именно должность претендует. Так что если вы мне всю информацию выдадите, то я вам и подскажу обстоятельно, — Кира как и Вера Степановна поставила чашку с чаем на блюдечко, ожидая продолжения явно серьезного разговора.
— Понимаете, Кирочка, у меня есть племянник. Чудесный мальчик. Он по какой-то зверской оплошности получил срок. На днях должен выйти. А вы сами понимаете, как в наше время любому мальчику со сроком тяжело найти работу, мне бы хотелось ему по-родственному и по-человечески помочь, к тому же я хорошо его знаю, плохого человек нам бы не посоветовала, — вздохнула Вера Степановна и проследила за тем, как очередной осенний лист, ярко-желтый с коричневыми прожилками, опустился на гладь черного пруда.
— Вера Степановна, если он как вы, то приводите. Надеюсь, он у вас не из боязливых, нашему Петру Анатольевич сменщик ночной очень нужен. Ночным сторожем ведь вашего хорошего мальчика работа устроит?
— Ох, конечно, Кирочка. У него же образования всего два курса в университете, больше сторожа нам его и не взять.
— Отчего же? Нам и садовник не помешает и дворник, и уборщицу мы давно ищем такую, чтобы не пыталась предметы обихода себе в карман положить… Молодой человек, — прервала хозяйственный разговор Кира обратившись к юноше, которого им пришлось вызвать для очистки пруда от листьев, уж больно задумчиво в последний раз на золотую от листвы гладь смотрел Лоудж, — я вам ещё раз напоминаю, не заступайте за белую линию она вам жизнь спасает.
— А что такое? Берег поедет? – веселясь, спросил юноша, стоя у самой кромки выведенной солью десяти сантиметровой линии бегущей вокруг всего пруда.
— Нет, черти разорвут. В нашем омуте полно чертей, поэтому добычу они делят поровну, попадёте к ним, от вас и кусочка на похороны не останется, — ответила серьезно Кира, уже предполагая развитие сюжета и заранее мысленно сокрушаясь о своей несчастной доле.
— Черный юмор любите? Я тоже…
Юноша не договорил демонстрационно заступая за черту и тут же исчезая в черной вспенившейся глади, где не проявилось даже пятно крови так возмутилась и переработала все вода.
— Вера Степановна, вы ведь подтвердите, что я предупреждала? – равнодушно к происшествию спросила Кира.
Вера Степановна обвела взглядом пруд, вздохнула и в тон Кире поинтересовалась:
— Кирочка, а как же спасать.
— Карма, великая вещь. Я с ней не спорю, — Кира вернулась к оставленному чаю.
— Ох, Кирочка, а что же теперь делать? – встрепенулась Вера Степановна, только было не совсем понятно, переживает она за неубранный пруд или за пропавшего юношу, которого начнут искать.
— Позвоним через час в фирму, уточним, почему к нам ещё их сотрудник не приехал, — начала рассказывать план действий Кира.
— Но ведь он приехал… вот и автомобиль его у нас на дорожке, — заметила женщина, так же как и Кира возвращаясь к оставленной чашке с чаем.
— Отдадим чертям. Не первый раз чай.
— А ведь расследование будет, милиция, — покачала головой Вера Степановна.
— Ну вот тогда, чертям по голове и настучим, чтобы никого к себе не дернули, пусть милиция в наше омуте копается сколько влезет и сама себе в очередной раз докажет, что мы чисты как небо в мае.
— Мне кажется, дорогая, вы стали немного жестокой.
— Это от недоебита, Вера Степановна, — серьезно ответила девушка и собеседницы каждая по разному после этой фразы улыбнулись, а Кира играя на благодарную публику в лице Веры Степановны еще и добавила подражая ей сокрушенно покачав головой, — не хотят меня и не любят.
— Ну что вы так, милая. Не наговариваете на Лоуджа Арапавича, он вас очень любит.
— Любит он не меня, любит он эксперименты надо мной. А это разные вещи.
Кира отвечая, помогла Вере Степановне собрать грязную посуду, и они медленно направились в помещение музея.
— Меня до сих пор веселит это отчество в сочетании с именем.
Голоса женщин терялись среди еще оставшейся листы на деревьях и кустах, удаляясь от пруда.
— Поверьте, милая, это лучшее, что смог придумать царь на имя отца нашего директора. Оно было совершенно невыговариваемое для нас. А Арап – это ведь прекрасное имя…
Красивая тонконогая белая волчица прошлась по берегу пруда и агрессивно оскалилась на выбирающегося из омута грязно-илистого черта в месте, где повредилась соляная линия. Черт замер на мгновение и попробовал еще раз преодолеть тонкую преграду.
— Не думаю, что это хорошая идея, милый, — прорычала огрубевшим голосов Веры Степановны волчица и как-то очень нехорошо для черта облизнулась.
А когда догадливое существо скрылось в снова ставшим гладью пруду, волчица изящно легла около линии дожидаясь пока она сама же принесет соли и поправит линию.

Настоящий Феникс

— Какая прекрасная в этом году осень – Вера Степановна улыбаясь, осматривала сад.
Пруд был все ещё покрыт золотой листвой, между ветвями деревьев появились проплешины, небо сияло нежной голубизной, а солнце грело мягко тепло, не пытаясь содрать кожу с тех, кто под ним ходит или в чем-то их обделить.
Работники музея уже все вместе сидели за столом, и опять каждый был в своих мыслях, и отреагировали на слова Веры Степановна медленным осматриванием сада перед ними.
— Надо собрать последние дошедшие яблоки. А то дождёмся опять дождей, и урожай последний упустим, и гниль появится, — Аркадий Анатольевич говорил медленно и задумчиво, его хозяйственность была глубинной, если он что-то начинал делать, то от самого первого шага до самого последнего, ничего не упуская. В этом было его самое большое отличие от Киры, с которой порой они говорили как на одном языке из одной головы, но Кира была импульсивной, и ей нужен был сразу конечный результат. Отметив что-то в своем блокноте Аркадий Анатольевич добавил, — и лучше сейчас начать заклеивать окна. Поставлю в планы на неделю и…
— Аркадий Анатольевич, ну не за столом же, — упрекнула с улыбкой мужчину Кира. – Давайте, немного ещё притворимся людьми, у которых из забот только наблюдение красоты, а не поиски уборщицы и заказ грузовика с дровами.
— Прошу прощения, действительно, немного наслаждения без забот нам будет полезно.
Аркадий Анатольевич закрыл блокнот и снял в тонкой серебряной оправе свои очки для чтения, аккуратно сложив их на очередной том стихов азиатского поэта. Так дэв восполнял возникающую тоску по былым временам и молодости среди песков и палящего солнца, с войнами и кровью. Глядя на этого представительного мужчину со спокойно-холодным взглядом, трудно было представить, что он веселился получая удовольствие от насилия, разрывал людей пополам и крушил выстроенные ими домики в песках. Он не жалел о проделанном в юности, потому что таким был мир и такие в нем были правила когда он рос. Он не думал возвращаться к насилию, просто иногда он хотел снова быть юным, только таким же умным как сейчас, он смог бы сделать так много и это украсило бы жизнь и земли, где он рос. А пока там есть всего один огромный и прекрасный сад, который он создал, узнав, что такое любовь. И иногда в стихах поэты воспевали этот сад и любовь, изменившую дэва и принесшую ему смерть. Кира радовалась, что последнее было выдумкой романтиков, без Аркадия Анатольевича она музей бы не вытянула, тут нужны были силы и нервы не одного человека.
— Кира, позвольте за вами поухаживать, — начал призрак Арамий Арсанович появившись рядом с Кирой в белом костюме, стараясь не наводить ее своим истинным черным цветом на ночное происшествие, и был моментально прерван.
— Развоплотись, а то не поленюсь и развоплощу, — лениво протянула Кира потягиваясь.
Призрак тут же отступил. Кира все ещё вспоминала ему его безрассудное поведение и он никак не мог загладить своей вины.
— Алла, не томи, показывай что принесла. Я довольная, я ко всему готова, — обратилась, не глядя на девушку, а подставлять лицо под прозрачные солнечные лучи, Кира.
Вера Степановна и Аркадий Анатольевич тут же посмотрели на тонкую Аллочку, которая что-то все чаепитие придерживала на коленях. Девушка ярко вспыхнула щеками, как это умеют делать только настоящие блондинки, и показала небольшую коробку.
— Давайте поиграем. Это просто игра, я нашла её на блошином рынке, там ничего нет, просто старая игра.
Кира посмотрела на коробку.
— Мучают меня смутные сомнения, что что-то простое попало к тебе в руки.
— Ох, Кира-голубушка, осень не ваше время года, — Вера Степановна покачала головой. — Вам нужно попить малиновый чай, восстановить витамины. Вы себя так погубите. Я вам завтра его на свежих листочках с ягодами заварю. А пока, помогите нам с того края освободить стол для игры, наши предки говорили, что труд он оздоровлению способствует. И поищите в своих запасниках для нас ваши яркие улыбки, мы по ним уже соскучились, — укорила Киру Вера Степановна.
Аркадий Анатольевич уже помогал собирать приборы Аллочке и Вере Степановне.
Кира вздохнула. У милой Аллочки был талант находить опасные вещи. Лоудж девушкой дорожил и часто замирал над ней, то ли любуясь, то ли восхищаясь, то ли думая о чем еще, Аллочка не мешала любому из этих процессов. Кира на это только с улыбкой качала головой и следила, чтобы они себе ничего не отморозили, если поток идей застал их на улице в непогоду. А с найденными опасностями в музее работали она, Вера Степановна и Аркадий Анатольевич. А Лоудж их разбирал на детальки. Поэтому, когда ее пугалась различная нечисть, Кира лишь пожимала плечами, она была ромашкой по сравнению с Лоуджем. И скорее большой клеткой, чем укротителем с пинцетом.
Когда на столе появилось достаточно свободного места, Аллочка разложила огромную узорную карту в несколько уровней и достала толстую инструкцию к игре.
— Похоже мы до заката, только изучать правила будем, — оценила вид толстой книжицы Кира, но оказалось в процессе игры, что правила были понятно логичны и четыре взрослых человека вполне способны их осилить.
— Мне кажется, мы должны пойти на второй круг. Я понял свою ошибку, — потер довольно ладонью о ладонь мужчина.
— Ваша ошибка, Аркадий Анатольевич, в отсутствие быстроты реакции, — усмехнулась Кира, наливая себе чай.
— Просто кому-то нужно запретить использовать свои силы.
— Это моя суть, не завидуйте.
Кира и дэв довольные друг другом рассмеялись. Аллочка заинтересованно повернула один из кругов уровней игры, и тут же отчаянный тихий вопль разнесся над столом.
— Помогите!
Кира посмотрела в нежную голубизну неба, всем видом показывая, что ничего не произошло, только ветер пошевелил листвой.
— Ах, — вздохнула Вера Степановна и перевела взволнованный взгляд на Киру.
Аллочка замерла над картой, а Аркадий Анатольевич вернул очки на переносицу и открыл блокнот, записывая данные нового предмета оказавшегося в музее.
— Как же нам поступить? – Вера Степановна не сводила глаз с Киры.
— Кажется, я знаю как, — Кира прикрыла глаза, — Алла, вы ведь правша насколько я помню?
— Да, — пролепетала девушка.
— Отлично. Протяните правую руку к карте. Осторожно, но надежно возьмитесь за один ее край. Подтяните к себе и встаньте.
— Готово.
— Прекрасно, – голос Киры был спокойным, даже убаюкивающим. — Теперь отведите руку с картой себе за спину и резко выбросьте ее вперед, разжимая пальцы!
Последнее Кира сказала резко, приказным тоном и Аллочка на автомате швырнула карту по направлению к пруду, но Вера Степановна и Аркадий Анатольевич прыгнули за картонкой в унисон, крикнув «нет» и поймав узорное опасное нечто.
— Кира… — начала Вера Степановна передав карту дэву, но была прервана появлением у стола нового работника музея.
Молодой красивый мужчина смотрел с удивленным восторгом на Веру Степановну, потом перевел взгляд на Киру.
— Там милиция к нам рвется. Пускать?
— Конечно, Глен. Милиция нам друг и брат, даже если сразу этого видно не будет. Если вам от них некомфортно, то можете пойти домой.
— Нет, все в порядке. Просто мало ли что вам быстро припрятать нужно.
— И то верно. Аркадий Анатольевич, вот вам второй ключ от сейфа, прячьте свою добычу, чтобы чего-нибудь при доблестных защитниках не учудила.
Пока Кира передавала связку с ключами, Глен склонился к Вере Степановне и шепнул:
— Тетушка, прыжок был шикарен. Я и не знал, что вы еще так можете.
— Негодник, — по-доброму погрозила Глену женщина.

Недостаточно виновная жертва

Долгая дорога на поезде. Потом по тропинке в гору. Хорошо, что осень, прохладно и сплошное золото вокруг. Можно идти и природой любоваться, и не ощущать противного липкого пота стекающего по спине, потому что солнце накалило воздух, и добрый ветер этот жар разносит по всей округе.
А вот и кроличья тропа. По ней еще несколько шагов до совиного дупла и можно будет войти в двери, теперь она знает, куда ей надо попасть. Главное знать, куда ты хочешь попасть, думать об этом все время. Если хоть что-то подумаешь другое, то отнесет прочь и начинай все сначала. Хорошо, что гора и совиное дупло всегда на одном месте, просто сперва нужно сесть на поезд, а потом подняться в гору до кроличьей тропы. Она это уже заучила, столько раз попадая не в те миры, где не было даже тени ее гневного отражения. И ей пока везло, во всех мирах были поезда и были горы. А если этого не будет, то что ж, придется опять потратить сотни лет на розыск нужного места.
Сати остановилась перед дверью. Она уже столько лет прыгает из мира в мир, разыскивая единственную, кто не была сестрой, не была соперницей, не была уже женой ее мужа, но она была отражение, вторая сторона, она была гневом, не исполняющим своих обязанностей, она была той кого боялись, а теперь боятся ее Сати, ту, что несет свет и мудрость! Она теперь носит кроваво-черные одежды, нет в ее мире ярких красок, в каждом мире ее встречает умирающая осень с серым небом. Она должна найти Кали, должна заставить ее всколыхнуть миры своим гневом, чтобы самой разлиться по мирам светом.
Пусть наконец-то она попадет в нужный мир. Сати хорошенько себе его представила и шагнула в дверь.
***
— Помочь тебе? Все же я для вас являюсь именно поисковой собакой, – рассмеялась Кира, — конечно, я помогу, Лоудж. Глен, передай, что я ушла к Лоуджу в стенке, вернусь быстро, только разнюхаю там все.
Кира шагнула в стенку как в дверь, как только договорила предложение.
***
Новый мир встретил Сати осенью. Теплой, золотой, с голубым небом, с запахом свежего хлеба соблазнительно идущего из маленького поселкового магазина. И с тающим ощущением присутствия Кали.
— Нет! Нет! Куда ты ушла! Ты должна быть здесь, ты была здесь!
Сати почувствовала гнев и схватилась за голову, нет-нет, она не хочет стать противоположностью себе. Она не хочет стать воплощающей гнев.

Тут всем хватит места

Дверь медленно приоткрылась, черная рука с длинными черными пальцами, длинными черными ногтями показалась из приоткрытой створки, зацепилась как паук пятерней за белый угол и подтянула хозяйку руки ближе к двери. Смутно в приоткрытой щели проступили черты лица обладательницы черной руки, блеснул белый глаз с черной точкой зрачка.
— Верни детей.
Четкий голос женщины сидящей на пороге порвал иллюзорное пространство реальностью. Страшные скрипы, стоны, шумы веток, поскребывания ногтей по стеклу тут же пропали. Солнечный свет полоснул лучом по приятному домику устроившемуся, как пироженка среди чашечек чая, лесного массива.
— Ки-и-ира-а-а, — проскрипела старуха открывая дверь шире, чтобы увидеть ту, что сидела на ее пороге и бесстрастно осматривала дворик, маленький заборчик, цветник, дорожку ведущую в лес, — не ждала тебя.
— Верни детей, Черная рука. А то я запру тебя тут и заставлю повторять одни и те же действия сотни раз. Миллиметр в миллиметр, секунда в секунду, день за днем, и ты будешь всегда осознавать это повторение, ты будешь в полном сознании, я не дам тебе забыться, я не дам тебе с этим смириться. Я заставлю тебя сопротивляться и подчиняться, день за днем, по кругу.

***
— Не стоит его трогать, Глен.
Кира оказалась в зале музея неожиданно, чуткий Глен не услышал ни шагов, ни шуршания ткани, ни дыхания, он не почувствовал запаха женщины, хотя сейчас он и чувствовал и слышал, и не только женщину, но и то, как мягкой тканью она протирала блестящий хрустальный шар, от которого иногда разлетались лучи света, словно внутри был граненый кристалл. Парень убрал руку от реалистичного домика устроенного среди реалистичных деревьев вырезанного на углу стола как подставка для бумаг, с кружащейся внутри домика женщиной.
— Тут почти ничего нельзя трогать, — усмехнулся он убирая руки за спину, он уже понял, что когда Кира с невыговариваемым отчеством предупреждает, лучше послушаться.
— Можно будет трогать, когда научишься держать их под контролем. Здесь встречаются хитрые существа, порой мерзкие, порой несчастные, но в своем несчастье жестокие.
— И что ни одному нельзя помочь?
— Если им можно помочь, то им обязательно помогут, — Кира поставила шар на подставку и подошла к столу, около которого продолжал стоять Глен.
— Но не вы? – уточнил Глен с кривой усмешкой.
— Не я. Я верю в карму, — Кира посмотрела на четко действующую в заданной программе старушку в домике. — Возможно — это будешь ты. Хочешь познакомиться с той, кто в домике живет? Вдруг тебя-то она уже лет сто как ждет.
— А что она делала?
— Крала детей из их уютненьких снов в свой домик. А там уже по настроению, могла заживо выпотрошить и на костер, могла так, как есть жарить. И как любой кулинар любитель в процессе готовки кусочек попробовать, на еще живом ребенке особенно, — Кира говорила все без эмоционально, просто перечисляла факты.
— Думаю, она может еще подождать меня лет сто. Я становлюсь приверженцем кармы.
Кира усмехнулась и мир на краткий миг потускнел, только усмешка перелилась красками вобрав в себя все цвета мира.

Нижний мир

(Здесь идет пересечение историй про Лоуджа из Фироками про него можно прочитать в «Лишних пазлах»)

Кира сидела на деревянном крылечке старой мастерской, рассматривая серое преддождевое небо, заедая увиденное ванильным мороженым в вафельном стаканчике. Через полчаса приедет новая экскурсия с работниками из Северного завода, и она снова насочиняет им историй про усадьбу, наполненную необычными предметами, которые нельзя выставлять в других музеях из-за их сверъестественных жильцов, а полюбоваться ими и впрямь было приятно. Для некоторых творческих личностей даже необходимо, чтобы с новыми идеями вернуться на свои рабочие места, а потом радовать придуманными дизайнами жителей объединенных стран, которые давно стали как одна страна, не разделяясь границами и языками.
По дорожке к Кире рассекая пространство, приближался Лоудж. Кира плотоядно залюбовалась им и ничего не могла с этим агрессивным любованием поделать, не получалось его смягчить, все же суть ее скрытая в любом другом деле тут проявлялась в своем великолепии. Она любила этого мужчину, любовь свою не скрывая, не выставляя и не навязывая. Она достаточно прожила на свете, чтобы научиться просто находиться рядом с человеком не вынимая из него внимания для себя.
— Что-то принес? – спросила Кира, слегка наклонив в бок голову, чтобы посмотреть в глаза подошедшего мужчины, перед тем как он сел рядом с ней на крыльцо, не заботясь о костюме.
— Нет.
Кира протянула мороженое в сторону Лоуджа, приглашая его присоединиться к вкушению освежающей сладости. Мужчина на краткий миг задумался, и почти сразу склонился к угощению, откусывая от него хороший кусок.
— Неужели неожиданная инспекция?
Кира лизнула мороженое в месте откусанном мужчиной.
— Нет, — Лоудж качнул головой.
— Тогда что же тебя привело сюда в столь неурочный час?
Женщина подбородком облокотилась на плечо мужчины и получила поцелуй в уголок глаза.
— Ты.
— Если я что-то сделала, то это не я, — рассмеялась Кира, облизывая мороженое и снова протягивая стаканчик Лоуджу. – А если серьезно, то, что произошло?
— Несколько вещей, о которых ты мне не сказала. Начнем с Сати, — Лоудж лизнул остатки протянутого мороженого.
— Как мы и обсуждали, — Кира посмотрела на остатки мороженого и снова протянула их Лоуджу, чтобы он смог его доесть. Мужчина отрицательно покачал головой и стаканчик был наконец-то полностью уничтожен женщиной, — в самом начале нашей с тобой работы, я вполне способна со своим отражением вести беседу не взрываясь. Тут не о чем беспокоиться. Очередная Сати из очередного варианта. Мне кажется, уже не будет ничего нового.
— Почему ты не сказала мне о ней?
— Потому что я чувствовала, что она была здесь, а не то, что она сейчас здесь. Скорее всего, мечется по времени. Если бы она искала меня в сейчас, я бы тебя об этом предупредила. А как ты вообще о ее появлении узнал?
— Наш участковый ее видел и мне сообщил. Правда, он думал, что это ты бегаешь по лесу и панику на людей наводишь.
Кира тихо рассмеялась.
— Ну, это уже прогресс, он не попытался ее посадить за решетку. Значит, наши отношения с милицией все же налаживаются. А что второе?
— Лоудж и его пропавшее Наваждение.
— О, ты смог с ним связаться?
— Я многое могу. Многое могут наши ученые.
— Меня не было всего лишь пару часов. В музее даже моего отсутствия не заметили, а ты успел учёных по связям с мирами поднять?
— Для меня это были заметные пара часов.
Кира вспыхнула цветом забирая краски у мира, несколько секунд только она разливалась жизнью по миру и цветной мир мерк от её реальности.
— Ну что же ты делаешь, знаешь ведь, что от такого я распаковываюсь, — смеясь, выдохнула женщина, возвращая себе привычный глазу вид, и мир, снова вспыхнул радугой, даже в сером дне, оказалось, таилось много ярких и разнообразных красок. – Ну, вот опять…
Кира и Лоудж одновременно повернулись на шум крыльев и проследили, как с десяток воронов устроились на ветвях почти полностью облетевшего ясеня.
— Мне до сих пор интересно, на что они так реагируют.
— Придерживаюсь своего постоянного мнения, на всплеск энергии. Они, мне кажется, рассчитывают тут увидеть что-то другое, а когда видят что это всего лишь я, то словно вздыхают и говорят, нет, вы только взгляните, опять она и никого более важного рядом, разззо-чарррро-вание, — подражая карканью произнесла последнее слово Кира и облокотилась на Лоуджа, продолжая вместе с ним рассматривать птиц в ответ на их взгляды.
Лоудж обнял одной рукой Киру и снова задумался о том, что некоторые вопросы без физики не решить и стоит увеличить свои знания об этом предмете.
— А с Наваждением беда, — вздохнула Кира, вспоминая, как погрузилась в Наваждение, используя остатки ее энергии. Чистое наваждение, это, конечно, не то, что можно переносить с ясным разумом, повело ее от этого чувства знатно. Но не было бы никаких проблем, если бы только это как-то волновало женщину, больше всего ее волновало само чувство. – Она еще совсем малышка. Ей проявление любви нужно жирное, чтобы она его видела, чтобы она слышала. А у нее первая любовь в тебя.
Лоудж оторвался от созерцания воронов и взглянул на Киру.
— А что это со мной не так?
— Ты не умеешь в жирную любовь. Тебе для этого надо сосредотачиваться и как-то себе напоминать, что надо улыбаться, надо гладить, надо давать секс, надо вырывать себя из любимых расчетов и проработок, чтобы давать подтверждение, что да-да, ты любишь.
— Я могу в такое.
Кира весело от души рассмеялась, сжимая переплетенные с ее пальцы мужчины.
— Ты не даешь подтверждение, смешливо нахмурился он.
— Можешь, но только если рядом будет кто-то, кто будет тебя в бок тыкать и напоминать, что малышка требует внимания, — все еще веселясь, подтвердила с условиями Кира и продолжила свои мысленные рассуждения про Наваждение вслух. – Понимаешь, Наваждение очень маленькое, она еще в возрасте, когда все преувеличивают, драматизируют, считают, что если самого себя наказать, то это может восстановить баланс в мире, сделает легче жизнь того, кому была причинена боль. Только кривая логика из-за отсутствия опыта, одни голые эмоции. Это детство, даже не юность. Я была в ее голове, там бардак. Ты только подумай, этот ребенок запер себя в ловушке наказания. И в каждом моменте своей жизни находит подтверждение своей недостойности на любое хорошее. Даже, если я своей силой разрушу ловушку, толку не будет. Она продолжит принимать решения, которые будут, причинят ей страдания, — Кира поморщилась, надавив на глаза пальцами, — Каждый раз, когда встречаю такие детские души, хочу забросить их в какой-нибудь детский садик, чтобы им там, на коленки пластыри лепили и учили бы оценивать происходящее с ними. Ужасно видеть, как собственные воспоминания такие души ретушируют, выделяют только плохое, как подтверждение своей недостойности. Ну и куда такую в мир выпускать? И если это действительно ее первая влюбленность и Лоудж прав, что жирности чувствам в ее понимании не дает, то ее к нему и нельзя. И вот сижу я тут на крылечке и пытаюсь придумать, что со всей этой мозаикой делать.
— Скажи Лоуджу. Это его Наваждение и он уже не в детском саду, так что примет взвешенное решение. Только не решай за них, как ты привыкла в свою бытность богини делать.

Двери закрываются

Закатный луч коснулся стекла старинных напольных часов.
Кира опустила руку в глубокий карман своей несменяемой объемной юбки, какое-то время водила там пальцами, прежде чем из всего важного и нужного закинутого туда на все случаи сверхъестественной активности обнаружить небольшой ключ от часов и достать его.
Часы никогда не привлекали внимания, даже дети не особо их разглядывали. Обычные, без рисунков, без боя, с мутным стеклом, за которым не было видно движения маятника. Среди вырезанных деревянных фигурок, переливающихся хрустальных бокалов, стаканов с удивительными рисунками из мха внутри него, часы были самой обыкновенной вещью в музее.
Иногда Киру посещала слабая мысль не заводить их. Оставит все как есть, не обращать больше внимание на этот мир, единственный мир, где она осталась. Мир научится жить по-другому, в нем появятся другие жизни. Это все равные возможности, как и то, что он может сгореть под лучами солнца с одной стороны и покрыться коркой льда с другой. Можно отпустить этот мир, этих людей, этот жизненный уклад, перевести часы, чтобы отдать смерти тех, кого она давно ждет. Перестать быть милой с теми, кого теряешь каждый цикл, перестать знакомиться с теми, с кем давно знакома. Но что после всего этого делать? С кем и ради кого жить?
Кира открыла часы, взяла еще один ключ за циферблатом, завела механизм и запустила маятник.
Солнце очнулось и продолжило движение по небосклону. Вера Степановна поставила чашечку на блюдце, перед ней рассмеявшись на шутку своей давней подруги. Аркадий Анатольевич поднял взгляд от бумаг на женщину и улыбнулся от ее веселья. Аллочка закрыла дверцу шкафа с посудой. Глен наконец-то моргнул, следя взглядом за девушкой. Директор музея закрыл за собой дверь.
Мир снова ожил. Завтра приедет оставшийся у пруда парень и снова он будет убирать листья, снова придется находить общий язык с участковым, потому что всегда пропадают знакомства, случившиеся за день до первого взрыва.
Чертов джин и его ненависть к окружающим. Чертово ее самомнение. Чертов взрыв, который разрушил планету.
И здравствуй снова, Мир, навсегда замерший в осени.

Цвет Феникса

Кира смотрела на возникшие в небольшой комнате персонала картины с огненными пейзажами.
День с самого утра был обычным, Кира такие дни и любила, чтобы без приключений, без активности всех тех, кто хранился в музее. Обычный музейный день, когда приезжает экскурсия с пенсионерами, сегодня вот, организованная швейной фабрикой. Чудесные светлые люди, руками ничего не трогают, шутки в рамках общения шутят, вести экскурсию им приятно, они ее расцвечивают собой. Хорошо.
И серый дождь, да моросит, да, как пелена, кажется, стелется от самого неба, до позолоченной листвой и засохшей травой земли. Но его морось не грустная, а какая-то светлая, с перебором музыкальным, светлым. Светло-серый дождь, может слегка голубой.
И вот, в эту идиллию, когда Кира уже думала, что сейчас дополнит день еще и вкусом чая с золотой долькой лимона, вошли картины. Или вплыли.
— Кирочка, у нас сегодня людей, я да вы. Успеем ли? – подала голос Вера Степановна, глянув на прибыток и начиная убирать со стола все то, что они только что с Кирой достали для чаепития. — Мы, если я не запамятовала, полгода уже как библиотекой не пользовались.
Кира села на стул и, подперев голову руками, стала рассматривать огненные всполохи на картине. Они рисовали ей и того, кто придет, и насколько важно его поймать и куда его нужно отправить и Кире все это не нравилось. Не потому что это было сложно или делать нужно было быстро, а потому что в музей она пришла, потому что думала, что тут только оберегать все экспонаты самое большое нужно будет, а вовсе не оперативной работой по поимке и удержанию заниматься. Но кто-то должен ведь был, если кого ловить в мире были, а кто ловит – нет.
— Успеем, Вера Степановна, конечно, успеем, — вздохнула обреченно Кира и, забравшись в свой перемещающийся от платья к платью, от юбки к юбке бездонный карман, достала ключ от башни-библиотеки. – А мне так нравится, что у нас усадьба маленькая.
Вера Степановна спрятала заварочный чайник под лоскутного золотистого красно-коричнего петушка, а улыбку в наклоне головы.
— На то она и усадьба, деточка, чтобы быть большой.
— Загородная дача в далекой провинции – отчеканила Кира, как прибивая этим небольшое строение к определенному плану строительства.
— Еще пару лет вам думаю, ее удастся обманывать, а потом увидите, полезут постройки как грибы. Дача, она без дополнительных строений даже у рядового жителя не бывает.
— Вера Степановна, оставайтесь на моей стороне, — покачала головой Кира, выходя из комнатки и направляясь к глухой стене расположенной напротив.
Ключ легко вошел в скважину, которой в стене не было, и возникшая дверь открылась, распахивая вход в пристройку, которой тоже не было, потому что Кира лишнего не любила, а библиотека полная в любой момент могущих ожить книг – это лишнее в музее и так напичканном сверхъестественным.
***
Кира пропустила вперед девушку, милую, совсем простую, с ученическим рюкзаком, какой выдают каждому студенту, в вязанном, скорее всего любимой бабушкой, свитере. Даже живые любопытные глаза, смотрящие из-под стекол больших в идущей ей оправе очков, были не какими-то особенными, а как у всех девушек ее возраста в том месте, что вызывает у них интерес.
Площадка последнего этажа библиотечной башни почти ничем не отличалась от тех, что они уже прошли, только что больших черных с золотом абстрактных картин расположенных на треногах тут стояло больше, потому что не было лестницы, которая подворовывала пространство. И картины в этом пространстве старых книжных кожаных корешков затертого коричневого цвета выделялись огненными завлекающими цветами. Они были как окна в солнечный космос. Даже казалось, что свет идет от них и это они освещают башню всего с одним окном, оставшемся там на первом ее уровне. Но свет из окна был холодный, голубой, а от картин шел теплый золотой свет далекой звезды. Хотя нет, не далекой. Близкой. Только руку протяни, и она согреет теплом в этот промозглый день.
Девушка и сама не поняла как вслед за мыслью о солнечном свете и тепле, протянула руку к картине, переступая небольшое, такое незаметное ограждение. От ее прикосновение по картине разошлись золотые круги и в библиотечное пространство, как брызги, вылетели золотые всполохи, захватывая своей красотой.
Кира не стала дожидаться, когда картины окружат девушку и заключат ее в клетку, она спокойно спускалась по лестнице, а пространство за ней стало схлопываться и, дверь закрылась за Кирой ровно в тот момент, когда от библиотеки ничего не осталось. И Кире все же пришлось чуть поддеть подол платья, чтобы дверь не схватила кусок Киры себе.
— Она совсем не была похожа на злое зло, — прокомментировала Вера Степановна захваченную золотой клеткой девушку.
— Не всегда золотая клетка для злого зла, хоть нам чаще именно такое попадается. Иногда оно для беглецов. А иногда просто кого-то заносит не туда, как сегодня. Ее ждали в другом мире, а она на шаг не дошла, вот мы и помогли дойти.
— Значит не такой уж и плохой день, Кирочка?
— Вера Степановна, вы ведь знаете, чем меньше я двигаюсь, тем день более замечательный, — знакомо для женщины забубнила Кира. – И что вы за книгу читали сейчас?
— Это у меня фольклор народов Сибири. Исследования одного моего старинного друга.
— Ой, Вера Степановна, накликаете вы нам фольклора…
Голос Киры заглушила закрывшаяся за женщинами дверь в комнату работников музея, оставляя золотящемуся коридору только шелест дождя.
— Сделаем вид, что мы нового приобретения музея не видели, Кирочка? – оказавшись в комнате отдыха Вера Степановна стала возвращать на стол все то, что несколько часов назад с него убирала, начиная с золотистого красно-коричневого петушка.
— Да, – моментально отозвалась Кира. — Вот вернется Аркадий Анатольевич со своих слетов благородных пионеров архивного дела и пусть с картиной разбирается. А мы с вами к ней не пойдем, захотела остаться, ее дело, но лишнего внимания ей не получить, и без нее есть на что его тратить.
— Ох, Кирочка, скушайте скорее ватрушку, а то вы как горчицу надкусить на своем бутерброде успели, так вот и огорчаетесь.
— Вера Степановна! – протянула Кира, чувствуя, что опять ее товарищ покидает ее сторону.

Старая мельница

Старая мельница…

Кира не знала, как так происходит, что стоит ей отвернуться, как именно в этот момент, что-то появлялось, возникало, вплывало, вносилось, словно пространство, как шкодливый ребенок, только от него уводишь свое внимание, он сразу достает из кармана припрятанную лягушку, ведь ему никто не говорил, что лягушек в кармане держать нельзя, а объясняли что-то про носовой платок и внешний вид.

И вот сейчас, она просто прогуливалась по убранной от листьев дорожке парка с удовольствием подмечая, что парень, которого они взяли на работу сторожем, отличным еще и дворником оказался, Аркадий Анатольевич на него нарадоваться не может, такой уж он ладный во всем работник, хоть и с ленцой. Впереди были только деревья и дорожка, и все что она сделала – это повернула голову, чтобы посмотреть на клубу с осенними цветами, — удивительно, хризантемы все еще цвели -, а когда снова посмотрела вперед, то вот она уже перед ней, старая мельница.

Кира опустила руки в карманы брюк, качнулась с носка на пятку и обратно. Было большое желание развернуться и пойти обратно. Она бы так и сделала, если бы мельница стояла, хотя бы в стороне от дорожки, а не на самой дорожке. И вот это был еще один мучавший Киру вопрос, как так получается, что все естественное возникает, ладно, не вовремя, но еще и где попало. Мельница могла бы появиться и у пруда, учитывая, что это водяная мельница, сразу было бы понятно, что там притаилось, если пруд был полон чертей. Да и логично, когда подобное сооружение оказывается у воды, хоть и не у проточной. Могла появиться еще у складских построек, там ничего водного нет, но все равно логично, если придется мешки таскать. А она стояла тут, в парке, посреди дорожки, так, словно ее нарисовал безумный устаревший искусственный мозг, который до сих пор с трудом понимал логику мира и выдавал такие шедевры, что ему продолжали задавать вопросы как он до этого дошел. Но мозг можно было спросить, а мельницу нет, потому что мозг ответил бы, а мельница точно нет, она была хоть и с волшебной силой, но не живая, ну или хотя бы безголосая, потому что это могла быть и не мельница. Кира резко остановила свои мысли, чтобы не дать мельнице шанса ими воспользоваться и действительно неожиданно ожить в тролля или гоблина какого.

Мельница заскрипела. Кира глубоко вздохнула и посмотрела на верхушки еще щеголявших золотой листвой деревьев.

— Ну, конечно, она еще и скрипит.
Подул холодный промозглый ветер, совершенно не вязавшийся с солнечной осенней прозрачностью дня. Да и подул он только тут, у мельницы, а не по пространству старой усадьбы, потому что ветви деревьев не закачались, и на Киру не пролился золотом последний листопад. Кира залезла в карман своего длинного в пол жилета и нащупала там шарф, который носила с собой на всякий случай, потому что осенью погода была слишком переменчивой. Она все еще не пришла к твердому решению не бросать мельницу в парке, а разобраться с тем, что она с собой принесла.

— Ох, ладно.
Тень Киры, впитывая ее краски и жизнь, поднялась и, обернула шарф вокруг шеи, уже делая шаги к скрипучей старой мельнице. Постройка одновременно неприятно шаталась, пугая своей расхлябанностью, и вызывала какое-то умиление от горшочков с цветами, что были пристроены на одной из стен. Кто-то когда-то любил это место, пытающее не развалиться от ветра.

Кира проследила уставшим взглядом за открывающейся дверью. Приглашение войти. И вот Кира задумалась, это было действительно в привычках напитанных силой мест так поступать или влияние сказителей так повлияло на них, что они делают по написанному? И, конечно, на мельнице было темно. Теперь осталось, только чтобы за Кирой захлопнулась дверь лишая ее единственного источника света. Потому что лишить Киру выхода из этого места было невозможно. Для нее это был не материальный предмет, а бурлящие цветные потоки, сквозь которые она могла пройти и даже не заметить. И она должна была быть для них тоже потоком просто более сильным, чтобы присоединить ее к себе, но Кира не была уверена, что сила, определяющая себя материальным предметом, так умеет различать и пользоваться тем, кто рядом, чтобы выбить себя из какого-то проклятого контура. Поэтому и смотреть на него приходилось так, как оно себя воплотило.

По полу помещения застелился белесый туман и дверь за Кирой удивительно тихо, без скрипа стала закрываться, у лестницы, ведущей на второй этаж или чердак здания, появились призрачные огоньки.
— Ну что ж, раз зовут, то надо идти.

И пока Кира уверено продвигалась к лестнице, поднималась по ней и рассматривала скудную обстановку второго помещения, мельница разворачивалась в пространстве, перемещаясь с Кирой в мир откуда пришла и все еще оставаясь на месте, на дорожке усадьбы под пристальным взглядом кроваво-карих глаз, и кровавости в них было намного больше, чем цвета от ореха каштана.
— Присаживайтесь. Нам не хватает четвертого.

Кира усмехнулась, волшебство прошло гладко, оно придавило и развернуло бы обычного человека, ему показалось бы, что так все и было, что он и шел сюда, и эта мельница, до этого мгновения, пока до конца не развернулась к своему первоначальному миру, не была пустой. И человека ждали, за столом с картами в таком тепло освещенном расположенном к гостю месте. Ждал парень-альбинос, парень-панк или же просто очень творческая личность любящая зеленый цвет, и «плохой парень», уж такой он нес в себе посыл. Все эти ребята были знакомыми, к ним было доверие, все, что они предложат, легко можно было ставить на кон.
— Какие паскудники, — тихо прошептала Кира, радостно улыбаясь, так словно волшебство накрыло ее, а не прошло мимо лишь погладив цветными всполохами.

Она с удовольствием рассматривала парней, оценивая как они себя для нее представили. Белесый, полупрозрачный призрак, скорее всего он играет на тело, оно ему нужно, чтобы снова ощущать, а не пропускать сквозь себя. Зачем ему только женское тело, ах он маленький извращуга. Красавец дракон отливающий зелеными речными волнами, хорош, очень хорош, как за всяким драконом и водится. Кира только понять не могла, он очень молод или очень стар, только малыш-дракон или совсем уж дряхлый старец сядет за карты ради жемчужины желания, что скрывается в каждом живом разумном существе по легенде дракона, по другой причине за карты и садиться не стоило. И он тоже играет на тело, чтобы распотрошить и найти свою жемчужину. И вы только посмотрите, человек-птица. Бог, полубог, тень бога, существо похожее на ворона или на ангела, или на еще кого-то из легенд с крыльями на руках. А этот играет на тело потому что оголодал, он не будет методично разбираться что там внутри, он будет драть куски и заглатывать.

«Игра на смерть. А я думала, будет забавная обыкновенная чертова мельница. Загадаешь загадки и свободен, но нет, у меня тут три несчастных убийцы закрытых в ней в наказание и, похоже, каждый год закидывают к ним какого-то несчастного, проверяя умственные способности этой троицы».

Карты легли на стол, волшебные силы парней объединились и поглотились цветом Киры. Если бы они попытались играть честно… относительно честно, объединившись против нее именно своей игрой, она бы играла именно на умение хитрить, а так, и времени тратить не стоит. Скучно. Они хотели ее одурманить, а одурманенными оказались сами. Она вливала в них их же обман, прокручивая в их воображении сыгранные партии, одну за одной, и везде она оказывалась в выигрыше, так что парни даже взмокли от напряжения пытаясь разгадать ее карты, подавить своим отводящим глаза волшебством.

Карты в руках Киры от души веселились. Пиковая дама уже неприлично хохотала, перестав стараться прикрываться веером. Короли делали вид, что они тут совсем не причем и разворачивали свою вторую половину, чтобы скрыть веселье. А тузы все время превращались в козырей, даже если их было два в ее веере, который она бросала парням для отбивания.

Все это мелькало в головах парней, но на самом деле ничего из этого не происходило. Кира села за стол, получила карты и стала ждать, когда же проявится недовольный дух азарта пока парни проигрывали партию за партию в собственных мыслей, тут не нужды были минуты или часы, достаточно было мгновения, чтобы они отыграли сотни партий не выдав этой эмоции во вне.
— Шулерством занимаемся? – прошелестел черный бестелесный дух представ клубами дыма.
— Все в рамках правил игры, — не улыбаясь, ответила Кира.
Раздалось недовольное шипение, и мельница качнулась, мигнула светом, показала краешек черных обсыпающихся от старости бревен и вернулась в освещенное состояние. Кира усмехнулась, и Тень ее отразила эту усмешку.
— Якорь поставила?
— Ну, я ведь не эти твои гости заходить в незнакомые места без путеводной ниточки.
— Сыграем?
Перед Кирой предстал красивый мужчина в распахнутой рубашке с улыбкой обожравшегося сметаны кота.
— Я с Азартом? Обижаешь вопросом.

В пальцах Киры замелькали тасующиеся карты. И пока карты летели на стол, Кира думала о том, что в фантазиях каких-то миров явно превалируют мужчины с открытым торсом. В выбранном ею для жизни мире люди фантазировали о другом. О полетах в космос, о полном объединении всех континентов и миров. О том, чтобы язык понимания был один. Слишком редко там мелькали раздетые парни или оголившиеся девушки. Красивые тела были почти у всех, потому что государство вело политику, направленную на людей. Красивым телом можно было восхищать, но этих красивых тел на пляже было в прямом смысле слова завались. Азарту было бы скучно в ее мире, хоть как таковой он там присутствовал, но никогда не доводил людей до той кондиции, до какой в своих мыслях дошли парни, данные на использование Азарту и оттесненные им сейчас к стеночке мельницы, чтобы не мешали игре.
— На что играем? – вспыхнул вишневым цветом взгляд Азарт.
— На этих дураков, конечно, — ответила Кира, покачав головой и ничем не вспыхивая.

***
— Кирочка, вы тут как, не замерли? – спросила Вера Степановна, остановившись недалеко от Киры и смотря мимо старой мельницы, которая требовала обратить на себя внимание, звала к себе.
— Я скоро гостей приведу, Вера Степановна. Вы попросите молодежь нашу стол накрыть. – Кира все еще следила за мельницей, не давая ей сбежать и спрятаться пока Тень играла в карты с Азартом, и уже второй раз оставляя его в дураках, так что и короли не сдерживали улыбки.
— И какого же количества гостей нам ждать?
— Трех. – Кира поморщилась и исправилась. – Четырех, но вот последний совсем не мой любимчик.

Вера Степановна покачала головой, не припоминая, чтобы хоть какой-то гость у Киры был любимым, хотя нельзя было сказать, что она не была приветливой или не гостеприимной. Краем глаза женщина заметила, как Кира протянула руку и забрала застрявшую в ветках старую мельницу себе, на миг, словно сломав мир, отчего большое сооружение стало маленькой игрушкой, хотя все решала перспектива. А вдали на дорожке оказались болезненного вида молодые люди и пышущий здоровьем и весельем опасно привлекательный мужчина, поддерживающий троицу за воротники.
— Ах, — поразилась Вера Степановна идущим от мальчишек смрадом смерти.
— Только не жалейте их, они играли на смерть. И довольно долго.
Кира развернулась к усадьбе и только тут к ней пристроилась ее тень, похлопав себя по карману, где спрятался цветной клубок, смотанный из мельницы, и шарф, который совсем не был нужен в такой погожий осенний день.

***
— Кира ведет гостей? Удивительно, — прошептала Аллочка и передала записку Глену, сама встав на стул и заглядывая в большой самовар, который только что подарком доставили в музей и проверяя уровень воды. — Еще ведро точно нужно.
— А еще сапог и шишки. Зачем мы вообще сейчас им занимаемся? – рассмеялся Глен, снимая девушку со стула.
— Потому что к нам идут гости и очень непростые, если их ведет Кира.

***
— Она… — Глен попытался подобрать точное описание мельницы, — Живая?
— Волшебная. Немного от живой отличается, — ответила Кира.
— Интересно, а мельник у нее появится? – Аллочка, сидевшая напротив Глена и рассматривавшая мельницу с тем же любопытством что и парень, подняла глаза на Киру.
— Вот только мельника нам и не хватает, — вздохнула знакомо недовольно Кира. – Учитывая, что она волшебная, то кого-то она себе все же притянет, может и мельника. Хотя я бы предпочла черта.
— Почему черта? – искренне удивился Глен.
— Потому что только чертовы мельницы отчего-то действительно именно работают.

Традиции

Кира устроившись на каменном фонтанчике, наблюдала за усердной работой, раскрасневшейся от удовольствия и веселья Аллочки и Глеба совершенно довольного реакцией девушки на его шутки, которые так и сыпались из него для ее удовольствия. Одновременно с этим Кира таскала по виноградинке из заготовленной молодыми людьми чаши с гроздьями, ловко срывая их, чтобы не оставалось некрасивой мякоти на веточках.
Рядом женщиной, слегка подвинув край ее юбки, присел мужчина.
— Что здесь происходит? — спросил он у Киры и тут же ловко подхватил губами из ее пальцев протянутую виноградинку.
— Разве ты не видишь? Магия! — торжественно провозгласила Кира и подала мужчине взятую из блюда большую гроздь винограда, срезанную дополнительно с большими виноградными листьями, что делало гроздь особо богатой на вид. — Иди, вплети и свое волшебство в эту магию, чтобы мы стали богаче.
— Хм… — С каким-то сомнением мужчина посмотрел на гроздь и прищурился, различив через листья у забора, где занимались развешиванием винограда молодые люди, разноцветный, потрепанный силуэт, скорее всего мужчины, — А это у нас?..
— Судя по всему бог, который будет за наше богатство отвечать. Как его зовут, я не знаю. — Проследив за направлением взгляда мужчины, быстро сориентировалась Кира.
— И, судя по всему, не собираешься узнавать? — мужчина забрал из рук женщины виноградную гроздь, поднимаясь.
— Нет. Мне только бога тут и не хватает. Лешие, призраки, домовые, скелеты в шкафах, страхи и фобии, мне уже их достаточно. Мы пару плясок таких проведем, а потом увозите его на огороды, пусть делом займется, а не здесь со своей магией осядет.
— И почему же ты такая злая?
— Не наговаривай, если бы я была злая, тут были бы реки крови, а так я скорее консервативная, считаю, что урожайный бог любого рода-племени должен работать строго по специальности — в сельском хозяйстве, а у нас тут другое направление деятельности, культурно-осветительное и частично образовательное.
— Ты или Алла придумали этого бога к труду на благо людей приспособить?
Разве это имеет значение?
— Значит ты.
— Глен. Это придумал Глен. За служение народу у нас теперь отвечает Глен. И мне этот подход нравится. Служение народу лучший вид терапии, И я тому главный пример.
Мужчина рассмеялся, уходя с гроздью к молодым людям и те с удовольствием стали объяснять ему принцип действия приметы и зачем это нужно. И дополнительное внимание мужчины усилило облик позабытого на окраине жизни бога.
«Еще немного внимания и он совсем проявится, хорошо, что у нас сегодня назначено много экскурсий», — подумала Кира, подмечая изменения в силуэте и оставляя молодых людей организовывать процесс развешивания винограда посетителями, чтобы вытащить позабытого бога из небытия.

Снег

Кира не сразу заметила, что в комнате персонала стало тихо. Она стучала по клавишам новой документационной машины, прогресс добрался и до их небольшого музея, и работы прибавилось, от этого и внимание стало не таким заостренным на людях рядом с ней. Но когда она поставила точку в очередном отчете, то заметила, что нет привычного звука от разговоров Аллы и Веры Степановны, что не слышно шелеста страниц из угла Аркадия Анатольевича, даже призрак не болтался рядом и не мешал, что вообще не было похоже на Арамия. Но дыхание-то их она слышала.

Кира повернулась, чтобы посмотреть, чем все так заняты. Вера Степановна с Аллой стояли у окна и зачаровано смотрели на то, что им там показывали. Не отрываясь от увиденного, Вера Степановна протянула руку в сторону Киры, чтобы привлечь ее внимание и позвала:

— Кирочка, вы только посмотрите!

— Первый снег, — восторженно выдохнула Алла и, опираясь на подоконник, попыталась разглядеть снежинки, спускающиеся с неба, но они сливались с бледной серостью туч и видны были только на фоне коричневых стволов парковых деревьев.

— Первый снег… — произнес Аркадий Анатольевич, глядя куда-то в пустоту и протирая носовым платком стекла очков, и Кира не смогла понять, он удивляется, восхищается или это что-то философское, что просто определяет жизнь.

— Если он такой очаровательный, почему вы все тут, а не на улице? – спросила Кира, с удовольствием бросая рутину отчетов, к которым ее принудили обстоятельства прогресса.

— Ох, и правда! – Аллочка оторвалась от окна, повернулась к Вере Степановне, хватая ее за руки, — Давайте же пойдем туда. Второго первого снега больше не будет!

И девушка подскочила к вешалке, схватив с него свой красный вязаный шарф и быстро его оборачивая вокруг шеи.

— Почему бы и нет, — решил с улыбкой старый джин и предложил руку Вере Степановне, чтобы сопроводить ее до гардероба, а потом на уже улицу.

Алла в этот момент уже открывала дверь и вместе с ней, но с другой стороны ее открывал Глен.

— Аха, сами собрались, а то я прибежал вас позвать полюбоваться порхающим снегом. А то сидите в четырех стенах, скоро сами экспонатами станете.

И молодые люди первыми заспешили к выходу.

— Кирочка? – повернулась в дверях Вера Степановна к Кире, подошедшей к окну, чтобы убедиться, что на улице действительно снег.

— Сейчас отправлю всю гору документов и приду к вам, — отозвалась она.

Вера Степановна удовлетворенно кивнула и они с Аркадием Анатольевичем не спеша пошли за шумной парочкой.

— Значит, мы все же двигаемся по времени, — произнесла Кира сама себе, рассматривая снежинки, которые уже долгие годы не появлялись в замершем осеннем мире. — Лишь бы к добру.

***

Алла ловила снежинки на красные вязаные перчатки, и потом они с Гленом рассматривали каждую, пока снежинки не таяли под их обоюдным теплым дыханием. Вера Степановна и Аркадий Анатольевич устроились на скамейке и наблюдали, как снежинки падают в пруд. Кира отпила из кружки горячего чая, который еще и приятно согревал открытые пальцы, и наблюдала за природой пока шла по тропинке к взрослой паре.

— Оказывается, я жду снега. Представляете Кирочка. Ради более светлых дней, от снега все становится светлее…

Новое солнце

Кира заворожённо наблюдала, как Вера Степановна заваривала облепиховый чай.
— И добавляем корицу, — произнесла женщина, добавив в восхитительного ярко-солнечного цвета настой коричневую трубочку.
— И гвоздику? — с каким-то детским любопытством, в котором скрывалось больше желания, чем знания, спросила Кира.
— Вы бы хотели этого, милая?
Кира задумалась, но решить не успела — Вера Степановна бросила в чайник и звёздочку гвоздики, произнося:
— И гвоздику.
Кира довольно рассмеялась, и Вера Степановна улыбнулась на этот смех. Чаще всего Кира усмехалась, редко улыбалась, а уж смеялась — может быть, третий раз с момента, как начала работать в музее. А ведь времени прошло довольно много: хоть и завис музей в вечной осени, иногда он всё же оказывался в августе или даже добирался до середины декабря, когда выпавший снег не таял, но ещё не владел этим местом полновластно. Вера Степановна делала вид, что не замечает, как время возвращается назад. Но животные инстинкты оборотня обмануть было сложно. Как сложно было обмануть и внимание оборотня-стража, кем Вера Степановна и была на самом деле при музее. Она не могла не заметить, что чем ближе к зиме, тем Кира становилась более напряжённой, в каждый звук вслушивающейся. Вот только никак не могла узнать, в чём же причина вечного возвращения в осень — не в прихоти же.
— Мне очень понравилось, Вера Степановна. Вы как часто такие вечера за столом хотели бы проводить?
— Ох, не знаю, Кирушка. Как думаете, если раз в две недели — то этого будет достаточно?
— Учитывая, что у нас никогда такого формата мероприятий ещё не было — то более чем. И, учитывая, что мест у нас тут ограниченное количество, можно по записи людей на мероприятие решить — делать его чаще или реже. Ну или оставить всё как есть.
Кира вытянула ноги в сторону русской печи, где специально для демонстрации задумки развели огонь, и тепло от него приятно окутывало, а потрескивание поленьев из-за образовавшейся тишины делало всё каким-то уютным.
— Вы мне заранее скажите, какие вещи вам понадобятся, что из наших закромов вы бы хотели сюда вынести. Я всё проверю и на вечер кого-то совсем шального закрою, чтобы вам тут он световое шоу с кровопролитием не устроил.
— Ну что вы, Кирочка. Я думала только о кухонной утвари, которую нам уже несколько раз назидательно предлагали вывезти — мол, ценности не имеет, к данному формату музея отношения не имеет, место в музейном хранилище лишь занимает. А мы вот эти все чашки и тарелки, что вёдрами бесплатно раздают, к застольям нашим и пристроим. В них ничего и никого не скрыто, а они сами по себе — ну очень хорошенькие, гостям точно понравятся.
— Хорошо, Вера Степановна, — согласилась Кира, представляя весёлое разнообразие той самой утвари, которую вывозить из музея действительно было жалко, а пристроить никак не удавалось. — Вы себе Аллу в помощницы возьмите, она умеет из осколков красоту создавать — соберёт вам из наших обрывков никому не нужных стол на любую тему.
Вера Степановна даже языком щёлкнула:
— Это да, Аллочка — большая молодец. Действительно умеет удивительные вещи создавать буквально из ничего.
— А когда уже можно ваш чай пробовать? — Кира пошевелила в нетерпении пальцами ног, спрятанными в шерстяные носочки, очень она хотела попробовать солнце на вкус.
— А вы желаете попробовать облепиховый чай?
— Очень.
— Ох, милая, да хоть сейчас. Знаете, у меня ведь и пирожки есть к чаю, самое…
— Нет-нет, просто посидим и… — Кира припомнила слово, которое одна из посетительниц музея сказала, увидев заполненный приборами для чаепития хозяйский стол, — пошвыркаем!
Вера Степановна тихо рассмеялась от слова, так не подходящего их компании, и передала Кире чашку, полную золотого горячего солнца.
— Вы тоже создаёте, как Алла, красоту, Вера Степановна. Просто у вас осколки для этого совсем другие.

В кухню старого музея кто-то заглянул — и тут же чаепитие на двоих превратилось в шумный ужин для всего коллектива музея: с чаем, булочками, пирожками и кашей, которую достали из русской печи, потому что печь тоже не могла остаться в стороне и не присоединиться к застолью.

Вернуться
ДОНАТ

Добавить комментарий

just read