— Гранд!
Восклицание было немного истеричным. Гранд за многие годы работы привык уже к любого рода восклицаниям, а уж к тому, как произносят его имя… не было ни одной интонации, с какой бы его ни произносили. И, кажется, уже не было ни одного голоса, который бы его не произносил при нём, поэтому мужчина давно не реагировал на знакомость голоса.
Сегодня был не его приёмный день, но и работа у него была слишком живая, поэтому отчаянным людям, которые какими-то неведомыми путями, силой воли, уверенности, борзости, на непоколебимом желании добраться и сказать что-то лично ему до него добирались не в приёмные дни, он не отказывал во внимании. Чаще всего им так высоко добираться не надо было. Огромное число сотрудников, работающих во властях и подчинённых ему, могли решить проблему человека, но в отчаянии человек думал, что всё решить может только он, этим людям важно было, чтобы услышал их именно он — просителей это успокаивало, а он и поставлен был успокаивать людей. Хотя для успокоения сработали бы совсем другие сотрудники, именно поэтому они были посажены ниже его этажами, чтобы отчаянные шли именно туда и там успокаивались. Там работали психологи, воспитанные Парисом, для кого-то он был сектантом, но его система успешно работала, а Гранд пользовался всем, что работало. И на каждом этаже даже ролики крутились с успокоительным средством в виде правильных людей из корифеев Фироками, очень определённых, один взгляд на которых решал порой большинство проблем. Гранд до сих пор себя хвалил, что он пошёл лично к Парису с просьбой устроить успокоин и уверин для людей, приходящих за помощью, чтобы они все не кидались в его кабинет. Обсыпать людей лекарством хотелось в последнюю очередь, всё же к ним не всегда приходят психи, а именно отчаявшиеся.
Гранд не успел отпустить одного из своих помощников, когда женщина направилась к нему, сметая по пути воздух, предполагая, что это стены, и помощник мягко переместился, встав впереди мужчины. Гранд внутренне улыбнулся от такой защиты: считалось, что Гранд не носит шокера, что было неправдой, и что у него нет поля, оберегающего его, что тоже было неправдой. Положив на плечо парня руку, он тихо произнёс:
— Всё в порядке, я её знаю, она не опасна. Эльза, — обратился он с ощущением тёплой улыбки в голосе уже к женщине, как обратился бы к любому, кто искал его помощи, только пришедшая об этом не знала и думала, что уже одержала маленькую победу: что он её помнит, что он так мягко к ней обращается. — Как всегда прекрасно выглядишь. Что тебя привело ко мне?
Фразы были стандартные, но они работали, и поэтому мужчина ими пользовался. Женщина на комплимент изобразила быструю улыбку, но моментально на её лицо набежала тень от какого-то переживания.
— У меня беда, и только ты можешь мне помочь.
Пока женщина отвечала, Гранд распахнул двери в свой кабинет, приглашая её туда для более комфортного разговора и чтобы не терять время, а продолжать работать. Фироками не спал, и дела не заканчивались. А Эльза не всегда говорила кратко, хоть за время, что он её не видел, могло что-то и поменяться.
Эльза когда-то называла себя его девушкой, он был не против, его в ней всё устраивало, вот только он перестал устраивать её, когда Фироками только освободился от кабалы, и не всё ещё в нём работало как часы. Очень многое надо было создавать просто с нуля, и не только он, но и многие корифеи города работали без выходных. «Выходные» отсутствовали и как понятие, и как слово. Если выпадало хотя бы пятнадцать минут на отдых — это можно было считать удачей. Ни один из них не пожалел, что столько сил вложил в город. И у кого-то за это время только укрепились отношения с теми, кто стоял рядом, а у кого-то, как у Гранда, отношений не стало. Всего полгода, пока он проводил дни и ночи на рабочем месте, довели Эльзу, так что и его богатство её не удержало. Она ушла от него — очень злая, очень оскорблённая его невниманием и непониманием, что женщине нужен мужчина. Тем, что работа для него — дом, мать, жена и любовница. А она для него ничего не значит, если он не смог нескольких секунд найти, чтобы хотя бы одно «доброе утро» ей написать.
Когда, наконец, выдался момент подумать об этом, Гранд решил, что Эльза права. Он действительно мог бы найти время на «доброе утро» хоть днём, хоть ночью, если бы он любил, желал, а не она его просто устраивала. И она не обязана была понимать его работу: он ведь и звал её к себе, когда такой работы не было. Получается, обманул, получается, чуть не украл лучшее её время.
Но лучше всего об их отношениях говорило, конечно, то, что, ни он, ни она не искали друг друга, когда в город не надо было уже вбивать столько внимания. Они расстались вовсе не друзьями и даже не хорошими знакомыми. Эльза первый раз с расставания с ним напомнила о себе.
Он собирался предложить ей присесть, когда она ухватила его за воротник пиджака, только за ними закрылась дверь.
— Ты ведь мне поможешь?
Породистая Эльза, скрывавшая в себе вулкан страстей. Кажется, Фироками уничтожил алиманскую холодность, с какой она въехала в город, и разбудил баливарскую пылкость, которую она в себе скрывала и которая ей шла больше.
— Эльза, тебе придётся сказать, в чём ты просишь помощи, а потом я уже скажу, возможна ли она от меня.
Он не отстранялся от неё, продолжал тепло улыбаться, распространяя надежду на благополучный исход дела. О, Эльза прекрасно знала это его умение расположить к себе, ничего не обещая, она столько раз велась на эту пустышку, оставаясь с ним рядом, оставаясь месяц за месяцем одна в огромном доме, обеспечивая ему перед обществом лицо тёплого, отзывчивого, всепонимающего гражданина Фироками, который всегда готов выслушать, только отчего не её. Но сейчас он выслушает её и не будет выглядеть так, словно она схватила за пиджак совсем не его, а одного из его помощников. Он окажется рядом с ней, а не где он всё время летает.
Эльза отпустила воротник мужчины, словно уже смогла взять себя в руки, но остались небольшие истеричные нотки в её голосе.
— Моего парня обвиняют в мошенничестве.
Женщина провела пальцами по лбу. Дикие обвинения, дикая ситуация. Она устала.
Гранд за локоть довёл Эльзу до дивана, который служил ему кроватью чаще, чем собственная кровать в его собственном доме. Он совсем недавно вспомнил, что такое кровать и зачем она нужна. Даже когда он добирался до своего дома, то не всегда добирался до кровати, а когда добирался до кровати, то был не в том состоянии, чтобы отличать её от чего угодно, он мог заснуть и на полу к тому моменту, ему нужно было просто отдохнуть и ничего больше. Да, всё во властях уже давно работало как часы, просто не всегда эти часы работали синхронно, а он всегда из-за специфики своей работы должен был находиться в состоянии обогреть, заверить, уверить и всё решить. Он был той большой «за каменной стеной» для властей, чтобы они не боялись работать, копая во все стороны, и знающие, что коса на камень не найдёт, ибо коса эта сделана из Гранда. А каждый житель Фироками знал, что эта спина защитит их от любого произвола и добьётся справедливости. Такая вера была во всех корифеев-основателей на видных городских должностях.
Гранд, ожидая продолжения, отошёл к столу, где у него специально для того, чтобы успокоить людей, стояли наборы чаёв, что-то специфичное можно было в любой момент попросить принести секретаря. Но тут он точно знал: можно обойтись кружкой горячего чая.
Эльза сидела, опустив глаза, дожидаясь хоть какой-то реакции Гранда и чтобы это были не его хозяйственные заботы. И в этом ожидании её взгляд блуждал по предметам рядом с ней. Она не заметила кружку с чаем, которую Гранд поставил перед ней на стоявший перед диваном столик, взгляд ни на чём не задерживался, хоть Эльза как-то подмечала детали, но не делала выводов: ботинки, брюки, руки, ремень, рубашка, уголочек носового платка, сочетающегося с костюмом. В голове не сразу сверкнуло, что сейчас она встретится с Грандом взглядом, которого избегала, потому что прежде всего она не собиралась с ним больше встречаться, а если уж такая оказия произойдёт, то она будет в другой роли, она не хотела видеть ни осуждающего, ни жалостливого его взгляда.
Эльза чуть передёрнула плечами и понадеялась, что под пушистым мехом шубки этого не было видно, она не могла привыкнуть к тому, что тёплые, шоколадные, сладкие глаза Гранда иногда смотрят так, словно они холодные, голубые, острые, зимние, и сам мужчина не рядом, а далеко, и смотрит он не на человека, а как бы на всю его жизнь — вот так сверху, оценивающе. Она относила это к привычке военного времени, от которой он не смог избавиться. И она боялась спросить, был ли он одним из тех дознавателей, о которых в первое время после образования Фироками ходило огромное и ужасное по содержанию количество слухов. Это сейчас никто о них не говорит, время прошло, забылось, но вот он смотрел на неё — казалось бы, эта синева только мелькнула, — и опять она вспомнила все ужасы, что слышала об этих людях. На секунду захотелось отклониться от него и сказать: «Забудь и извини». Но нет, нет, нет. У неё жизнь. Хорошая жизнь! И она хочет вернуть её себе обратно. Так что она справится и со страхом, и с унижением.
— Я знаю о твоих связях. Помоги мне.
Эльза жалела, что она не знает никого из судей. Система правосудия только формировалась, когда она ушла от Гранда. Из всех людей, кого она знала, влияние на расследование и даже на вынесение приговора имел только Гранд, всем остальным тоже пришлось бы обращаться именно к нему.
А ведь когда-то на нём была вся система — от скорой помощи до пограничного надзора. Удивительно, что он решил расстаться с таким количеством структур, но всё же он не прогадал, оставив себе самую влиятельную, проникающую во все сферы жизни — власти.
Гранду хотелось горько вздохнуть, в его кабинет так нечасто заходили взрослые и спокойные люди, из которых не нужно было вытягивать их ситуацию клещами, вот и Эльза оказалась не из них. Но позволить себе этот вздох он не мог и продолжал мягко, успокаивающе улыбаться и, чтобы не нависать над уже изрядно себя напугавшей и накрутившей Эльзой, попытался уйти к своему столу, но женщина ухватила его за руку.
— Не отворачивайся от меня. Если ты на меня злишься, то злись только на меня.
— Он виноват? — спросил Гранд, никак не реагируя на захват и эмоциональный, к нему никакого отношения не имеющий выкрик, а стараясь всё же понять суть вопроса, к которому всё ещё не перешла Эльза. Ему очень не хватало понимания, насколько всё действительно плохо, если она пришла к нему. Нет, вмешиваться в процесс расследования он не собирался, там без него легко разберутся. Единственное, что он мог сделать для Эльзы, — это только выступить в суде за смягчение ей наказания, если и она в мошенничестве замешана. В Фироками можно было безнаказанно убить, но вот красть заработанное тяжким или не очень трудом было безнаказанно нельзя, особенно если ты не настолько гениален, что тебя поймали, и никто из корифеев твоими схемами не заинтересовался.
— Нет, — холодно и даже как-то брезгливо ответила Эльза, демонстрируя последнее тем, что растопырила пальцы, отпуская ладонь мужчины и кривя губы, как будто ей и на них попало что-то неприятное. — Его обманом втянули во всё это и пытаются сделать виновным.
Она опять опустила взгляд и нервно сжала пальцы, накрывая и кольцо с крупными драгоценными камнями. Гранд раньше не замечал за ней любви к таким драгоценностям, так что, возможно, это была вынужденная мера — всё время носить с собой страховку, если банк заблокирует счёт. И кулон на тонкой цепочке был усыпан крупными камнями. Только серёжек не было. Либо пришлось ими воспользоваться, либо сняла ради него, ему когда-то нравилось целовать её в мочку уха.
— Уверен, следователь во всём разберётся.
Эльза вскинула на мужчину одновременно гневный и осуждающий взгляд и повела подбородком, как бы говоря, что она так и знала: он ничего не понимает и, конечно, защищает своих — очень говорящее движение.
Гранд пожалел, что он совершенно не душевный к подобным сценам. Ведь мог бы проникнуться, хотя бы понимая, что Эльза напугана, понимая, что она себя накрутила, он мог бы подарить надежду, сказав обычные слова — всё будет хорошо. Ведь не зря именно он занимает своё место над КВБ, он умеет слышать и слушать людей. И люди его не утомляют. Он действительно интересуется человеком, с которым разговаривает. Поэтому говорить стандартные слова, чтобы закрыть разговор, был не его метод. Ведь человек приходит к нему не за ложью, а за реальной помощью, даже когда сам приходит к нему с ложью, вот как Эльза сейчас. И Гранд порадовался бы, если бы впервые за годы своей работы ошибся и эта ложь была бы маленькой и невинной.
Гранд не позволил себе ещё одного тяжёлого вздоха от мысли, что он порядком уже устал от лжи — и большой, и маленькой.
— Он молодой, он ничего не понимает. — Эльза нервно сжимала пальцы, но голос при этом не дрожал. — Я боюсь. Он точно не справится.
— Эльза, всё будет по справедливости, во властях не работают те, кто ничего не понимает. И кто не справляется — тоже.
— Конечно, это всё, что ты мне можешь сказать. Что твои подчинённые непогрешимы, — вот теперь голос чуть-чуть задрожал, и появились слёзы, которые Эльза и продемонстрировала, подняв голову, отчего капельки красиво заблестели от яркого освещения кабинета.
— Для того чтобы ты не переживала, я могу взглянуть на квалификацию следователя. У тебя есть его имя?
— Следователя?
— Да, — подтвердил Гранд.
Эльза чуть прищурила глаза, отмечая для себя, что Гранд всё ещё не поинтересовался тем, за кого она просит. Кроме одного-единственного вопроса — виноват ли он. Как всегда, люди его совершенно не интересуют. В голове сплошные обезличенные цифры. Сколько раз она заставала его за делами, когда он говорил не о людях, а о массе. И сейчас, без сомнения, он посчитал дело, насколько оно не нарушает его статистику, а вовсе не человека.
Она протянула мужчине карточку, которую оставил ей мальчишка-следователь.
Одного взгляда на неё Гранду хватило, чтобы перед ним открылась вся аналитика по работнику, но он использовал всё же это как повод уйти к своему столу. Словно он был ещё привязан к какому-то месту, где хранилась база данных, а не носил всё в себе.
Мальчишка был въедливый, как чёрт, у него даже благодарность от судей за эту въедливость имелась. А судьи никогда не были любителями раздавать благодарности.
— Это хороший следователь, Эльза, он во всём разберётся, — Гранд крутанул в руках уже давно такой забытый предмет, как бумажная визитная карточка, и положил на край стола, ближе к Эльзе, чтобы она вернула себе этот важный прямоугольник с именем следователя.
Гранд представлял, в каком культурном шоке она была, если парню пришлось всучить ей картонку в руки, а не сделать электронную запись, чтобы она потом смогла его найти. И насколько он действительно въедлив, если озаботился такими карточками и не проигнорировал состояние человека, и сделал всё, чтобы Эльза эту карточку не потеряла, а берегла, на ней даже уголки не загнуты.
— Он уже не разобрался, — Эльза подошла к столу Гранда, впечатывая шаги в пол, и мужчина гадал, она репетировала походку или это у неё спонтанно получилась такая угроза в движениях от сдерживаемого недовольства. — Ты должен сказать ему, что Эрик невиновен.
Эльза упёрлась ладонями в стол и попыталась нависнуть над мужчиной, что сделать было крайне сложно: даже когда он сидел, над ним нависать мог только мэр Фироками как в физическом, так и в моральном плане. И от этого её желания мысли Гранда сбились на мэра, и он стал прокручивать в голове, всё ли он сделал, что они с ним обсуждали утром, и при этом он продолжал реагировать на женщину перед собой.
— Эльза… — начал было Гранд, но Эльза прекрасно понимала, что будет дальше. Он ей расскажет о совести и чести, о своём чёртовом долге — в Фироками! Какая совесть, честь и долг в Фироками?! Она понимала, когда шла к Гранду, что шанс на то, что он растает своим каменным сердцем и поможет ей, мал, даже не так — ровен всего одному проценту, поэтому у неё был план заставить его делать так, как ей нужно. Она надавит на его совесть и честь.
— Если ты мне не поможешь. Если ты нам не поможешь, я на каждом перекрёстке, в каждый рупор буду орать про то, что ты его собираешься посадить из ревности и зависти к моей прекрасной жизни без тебя. Я буду…
Она не смогла договорить своей угрозы, потому что дверь плавно распахнулась, и в кабинет вступила, действительно как сказочная пава, Тайра Спейс. И пока она плыла от дверей к улыбнувшемуся ей Гранду, вскинувшему к объятию руку, Эльза поняла, что план свой придётся подкорректировать. Если Гранд встречается… имеет… трахает эту… рабыню всех корифеев, о которой плохого слова не скажи, такая уж она всем желанная, что у мужиков невольно губы кривятся, если сказать, что есть кто-то лучше.
— И кому же ты мозги закрутила, что тебя так легко впустили ко мне? — спросил Гранд, поцеловав Тайру в лоб.
— Я твоя, — прошелестела в ответ Тайра, этим напоминая, что хоть и временно, но она сейчас принадлежит ему как рабыня, ее не могут не пустить к хозяину, и Гранд хмыкнул на эти слова. Его она будет ещё пару часов, свою работу рядом с ним она уже выполнила, потом уплывёт обратно в свой архитектурный, и выловить её оттуда не будет никакой возможности, особенно ему, пусть и разгруженному и обвешанному помощниками, но всё ещё с ненормированным рабочим днём — утром, вечером и ночью. — И камеры работают. Ничего секретного.
Гранд даже не сразу сообразил, о чём идёт речь: он вспоминал о круглосуточной, всё время идущей в эфир системе слежения за корифеями и вообще работниками при власти только когда следователи приходили обсуждать детали расследуемого дела, и то автоматикой отключался звук, а не камеры. Эльза же не могла поверить, что он не выключил камеры, только она оказалась в его объятиях… точнее, только она ухватила его за воротник, прижимаясь к его груди, что обещало намного больше, чем просто разговор. И она не могла поверить, что опять повелась на его располагающий вид, опять поверила в него, а он, как всегда, всё сделал из расчёта, опять проигнорировав чувства. К нему просто нельзя подходить с душой.
— Как ты мог! — прошипела Эльза, и тут же злые слёзы от унижения потекли по её щекам, и она выскочила из кабинета, успев схватить и смять в кулаке визитку следователя.
Опять Гранд портил ей жизнь. Ему ничего не стоило вытащить Эрика, но он издевался над ней, заставил её унижаться, просить, выставил её на всеобщее обозрение. Это всё действительно ревность. Она ещё применит этот козырь. Эльза залетела в лифт, так вовремя перед ней распахнувший двери, и слёзы её уже стали злыми. Она уже думала, на какой канал прийти со своей историей про Гранда, чтобы были сомнения в справедливом решении суда, если Эрика обвинят. Она продумывала, как лучше рассказать свою историю и что ответить, если ей зададут неудобный вопрос о Тайре. В конце концов, думала Эльза, Тайра — рабыня, да, корифейка, но рабыня, всё равно что шлюха. Пусть Эльза уже не входит в этот великосветский круг высших Фироками — ей стоило пробыть с Грандом ещё хотя бы года три, как раз когда начал формироваться круг избранных, само общество и социально-классовая лестница, но Эльзе были противны выстраиваемые отношения с рабами у господ, когда, прикрываясь любовью, они стали распространять и узаконивать разврат, продажу и воровство людей, даже насилие и педофилию, и Гранд поддерживал это. Он пытался ей объяснить как-то разницу в отношениях, но вызвал в ней только отторжение от него как от мужчины, любое беззаконие — беззаконие, как красиво это ни называй. К тому же все его слова тонули в его бездействии. То есть для рабов занятые корифеи находили время, а для женщины, с которой ты строишь отношения, — найти его невозможно?
Женщина мотнула головой, отметая от себя то унизительное время, когда она была с Грандом. Да, хорошо было бы вписаться в высший круг, остаться там, но три года жить с мужчиной, точнее без него, в том обществе, которое ещё и обществом не было, — это было просто невыносимо. Ей, наверное, стоило, когда она уходила, взять с Гранда часть его богатства, но тогда она и сама была богата, не как он, но ей было для жизни достаточно. Находиться выше среднего класса, но не быть среди тех, кто теперь должен соответствовать заданным ими же небесным стандартам, взваливать себе на плечи ношу, что сколько уже столетий прошло, а Гранда можно найти только на работе — о нет, ей хорошо там, где она сейчас, высоко, но без обязательств.
Эльза же госпожа. На этом она и сыграет. Тайра за последний год под кого только не легла, женщина фыркнула, вспоминая принесённые её знакомыми новости и слухи об «умнице и красавице Фироками», она и с Аленом была, и под мэром постоянно, говорят, даже её имеет муж её брата, ну до чего же мерзко, так что то, что она сейчас с Грандом, это ничего не говорит, кроме того, что она просто удовлетворяет его потребности, в конце концов, он мужчина, у него есть потребности. Это не любовь, всё ещё можно козырять ревностью. От этих выводов Эльза успокоилась и вышла уже из лифта, улыбаясь.
— Заставила женщину плакать, — любуясь Тайрой и поглаживая её, шутливо осуждая, сказал Гранд.
Тайра умудрилась совсем легко нахмуриться и вздёрнуть бровь, выражая так своё сомнение в том, что это именно она заставила женщину плакать.
— Лекс, — вызвал одного из своих помощников Гранд, — проследи, чтобы с Эльзой, женщиной, которая только что выскочила от меня, всё было в порядке. Аккуратно только, она и так расстроена, не надо добавлять ей больше стресса.
На самом деле ему не надо было про это говорить: за расстроенными гражданами, выскакивающими от работников власти, всегда присматривали, ведь власти были как последняя инстанция перед богом. Поэтому расстроенных посетителей, вот так убегавших, ловили обходительные, милые сотрудники на выходе, аккуратно брали в оборот, уводили в кафе, отпаивали чаями, разговорами успокаивали и ещё раз консультировали, чтобы никакого расстройства и мыслей о том, что всё, жизнь кончена, никто не поможет, не было. Кого-то ловили таксисты, которые тоже были сотрудниками, и опять разговоры, водичка, чтобы человек успокоился, а за кем-то приходилось идти и подхватывать на переходах, в метро, в автобусе, чтобы человек не попал ни в какую беду от того, что помочь ему, как он этого хотел, ему не смогли.
(конец 1 части)
