Ознаком. #Безднища

ОЗНАКОМ

        #Безднища

Для тех, кто «психически не добре» и сочувствующих, отдельно уведомляю, что данная книга – художественный вымысел. Все совпадения с реальными людьми, событиями, конфессиями, названиями случайны. Автор не несет ответственности за травмы и дискомфорт, которые может получить читатель со слабой толерантностью к жизни других людей и их выборам, во время прочтения. Если у вас есть активная гражданская позиция по вопросу, как жить другим людям, воздержитесь от чтения этой книги. Берегите себя.

Дым на небе, дым на земле, вместо людей машины

*[1]

– Мы на месте! – радостно сообщает Мариян и через секунду добавляет, – стойте тут! А мы с Асеном сбегаем, узнаем, куда нам дальше.

Мариян смотрит на меня, как породистое хищное животное поводит головой, и убегает. Запыхавшийся и уставший Асен со стойкостью, достойной лучшего применения, бежит за ним.

Мы с Боженом остаемся на перроне метро. Божен на секунду прикрывает глаза, радуясь передышке, он очень устал.

– Бож, а на билете что пишут? – лениво спрашиваю я.

Божен со всей вселенской тоской в голосе отвечает:

– Да я билеты в глаза не видел, понятия не имею.

– Ну, Мариян любит побегать туда-сюда без смысла. То есть тому есть причина, конечно.

Божен философски отзывается:

– Угу, подумать, это не его. И куда он всё так спешит?

Я не могу ему ответить, хотя и знаю, поэтому просто улыбаюсь.

Возвращается Мариян, нарисовав еще круг своей паутины. За ним еле плетется Асен.

– Все правильно. Мы на месте, – улыбается он. Мне.

Я привычно улыбаюсь ему. За века это сложенная привычка.

Мы стоим пару минут, не успел прийти ни один поезд. В Европе не как в Москве, поезда метро не ходят каждую минуту, тут у них перерыв в десять-пятнадцать минут. И вдруг Мариян говорит, тревожно и целеустремленно:

– Бежим туда! Выйдем с другой стороны!

Мы переглядываемся с Боженом, идем за ним. У нас неудобный багаж, очень много разных сумок, сумочек, музыкальных инструментов, пакетов, все это сложено, словно специально, нерационально и неудобно. У Марияна еще и огромный чемодан. Сломался. Первое колесико он отломил еще в Болгарии, второе тут вот-вот оторвет. У нас три неподъемных усилителя, в этом чемодане. Его теперь нужно катить, склонившись над ним аки Кощей над златом. Усилители нам нужны очень, потому что в Мюнхене играть с усилителями нельзя. Так что, сами понимаете, никуда без них. А, нет, вы еще не понимаете, это же самое начало. Ну, ничего, скоро поймете.
Мы долго идем по лестницам, то вниз, то вверх. Чтобы преодолеть пролет всем, кому-то нужно вернуться и помочь Марияну с чемоданом. Асен очень хочет нравиться, он верно бегает с ним, помогая таскать чемодан по лестницам. Я милосердно предложил разок пойти вместо него, все-таки это мой друг, чего другим так убиваться. Но из паутины не выбраться, и люди ради него готовы вывернуться кверху мехом. Ну пусть. Кто я, чтобы мешать людям делать бессмысленные вещи?

Выходим на какую-то платформу. Только Мариян знает адрес хостела, в который мы направляемся. Божен – его родной брат, и Асен – намертво застрявший в паутине Марияна, не смеют спросить, чтобы не нарваться на беспричинную вспышку гнева. А мне все равно. Я никуда не спешу и никуда не еду, я уже там, где хочу быть. Рядом.

Мариян наконец-то выдает что-то осмысленное:

– Нам нужны поезда U7 и U3. 

Само метро Мюнхена, конечно, сильно меньше, чем в Москве, разобраться куда проще, но Мариян решительно пресекал все попытки мыслительной деятельности Божена. А я, незаметно направляя и не мешая ему лихорадочно носиться по метро, следил, чтобы нас не занесло совсем уж неведомо куда.

Мы с Боженом указываем на лестничный пролет:

– U7 там.

Мы бежим по лестнице вниз. Стоим там несколько секунд. Внезапно Мариян же:

– U3 наверху! Бежим обратно!

Божен со сдержанной истерикой:

– Что?! Нет!

Я пожимаю плечами. Мне все еще все равно. И поэтому Мариян, как говорят в европах, unstoppable[2]. Прибегаем наверх.

Мариян возмущенно смотрит на табло:

– Где U3?! Почему нельзя написать нормально?!

– Они и пишут нормально, читать надо больше. Вон, на табло, – киваю я.

Красивое лицо Марияна вспыхивает улыбкой, он намерен бежать обратно вниз. Но я решил, что достаточно:

– Внизу U7, тут U3.

Мариян еще не понял, что достаточно, поэтому он ликует:

– Нам можно и U7 же! – он готов сорваться и стремительно кинуться вниз.

Божен умоляюще смотрит на меня. Асен уже никуда не смотрит. Взгляд молодого парня невидяще гипнотизирует точку перед собой. Асен моложе всех нас вдвое.

– Можно, – соглашаюсь я, – но мы поедем на U3.

Мариян деловито и спокойно кивает, словно мы только что вошли в метро и выбираем на каком поезде поедем. И мы не носились по нему, как раненые во всю голову.

Божен с облегчением выдыхает, бросает на меня вороватый и благодарный взгляд. Я легко улыбаюсь ему и затем смотрю в темно-золотые глаза своего аверче[3].

Простите меня, люди, меня, как оказывается, непросто найти. Даже если я на расстоянии шага. Потому что сначала нужно найти себя. Если бы я сказал это вслух, Мариян бы фыркнул. Им не за что нас прощать. Их никто не держит.

С чего начать, если у этой истории сто начал? С того, что некоторые города живые и имеют свой разум? Тогда нужно начинать со знакомства с Красноярском, с Сочи, с Бургасом, и только потом писать про Мюнхен. Если начинать с того, какого рожна я потащился с уличными музыкантами в Мюнхен, я не музыкант, не уличный, и у меня под боком счастливая семья, то нужно начинать с дружбы, которая началась задолго до этой жизни, и собственно, из-за нее я в этом мире, ну, и он, конечно (потому что нельзя дружить в одни ворота). И, наверное, все эти предыстории объяснили бы мотивы многих поступков, и моих, и его, и, наверное, история была бы ярче. Но это была бы уже другая история. Я попробую рассказать все, не отвлекаясь, но как можно понятнее. Так уж у меня в этом мире складывается, самое сакральное и сокровенное нести всему миру. Миллионами глаз искать сподручнее. Без вас мне было его не найти. И сейчас тоже приходится оставаться наедине со всеми. Потому что мы, люди, все ведем себя как квантовые частицы, и если происходит какой-то тугой квантовый узел[4], то развязать его могут миллионы наблюдателей. Так что у меня эта история не про одно путешествие, а про два. Одно в Мюнхен, а другое квантовое – путешествие к тому, как было всегда.

Метро в Мюнхене миленькое, кстати. Меня, вообще, устраивает как я в метро ориентируюсь. Как оказалось, я хорошо разбираюсь в схемах метро, хотя у меня топографический кретинизм, и мне нельзя нарисовать карту куда-то, я в ней ничего не пойму. Но в ветках метро любого города я, оказывается, хорошо ориентируюсь. Я подсказываю приезжим в Москве, в Софии, в Мюнхене… Ну, когда рядом аверче суетится, конечно, то не до метро. Но тогда и цель другая, не доехать, а побегать кругами и поплести паутину.

Асен в Мюнхене не в первый раз, но он молод, ментально много моложе советских двадцати, он инфантилен, как и полагается продукту современного мира. Асен рос в неблагополучной семье, он ведомый, в хороших руках, в хорошем социальном устройстве, он стал бы хорошим человеком. Но неблагополучная семья при капиталистическом устройстве заставила его превратиться в ушлого хитрого шаромыгу. Есть шуточная этимология слова «шаромыга», кто-то метко и остроумно придумал, что слово появилось, когда бежала армия Наполеона, и голодные французские солдаты попрошайничали еду, обращаясь к русским «cher ami», дорогой друг. Так их и стали звать шаромыгами. На самом деле, конечно, нет, это от диалектного слова «шаром», то есть «даром», шаромыга, это мелкий жулик, который старается поживиться за чужой счет[5]. Ну, что не исключает, конечно, что ради этого он может пытаться стать кому-то «cher ami». Но он молодо любопытен, он старается все подмечать, ничего не пропускать. Душонка старается вырваться из пут необразованности. У меня столько же лет сыну. Высокомерному одаренному красавцу. Золотой юноша, пионер с мечтой, что Алиса Селезнева[6] позвонит и пригласит в кафе у космопорта, математик, будущий изобретатель программного обеспечения для высокоскоростного транспорта. Воспитанный на наследии Империи Человеков. Асен показывает неприличный жест улыбающейся женщине на рекламном экране, обезьянничает, кривляется и передразнивает какую-то девушку в салоне. Та прилично отворачивается.

– Педераст, – презрительно и негромко говорит он вслед какому-то темнокожему. Я вижу, что тот услышал и даже понял, он бросает презрительный взгляд на Асена, но молча проходит дальше.

– Асен, ты в Мюнхене, тут за твои фашистские мненьица тебя оштрафуют на столько, что ты за всю жизнь не расплатишься. Это в нашей невежественной деревеньке можно так делать, хоть это и там по-обезьяньи, – презрительно усмехаюсь я.

Он смущается и успокаивается. Вижу, что Мариян с затуманенным взором и легкой знакомой улыбкой наблюдает за мной. Он встречает мой взгляд и отводит свой. Божен жадно рассматривает плакаты в метро. Божен – интеллектуал, флегматик. Очень красивый человек, очень зрелый и очень образованный. Внешностью и повадкой похож на российского актера Владимира Мишукова. Асен сильно похож, кстати, на американского актера Джейка Джилленхола. А Мариян похож на счастье. Ну, я тут предвзят, конечно. На паука он похож, если представить, что паук стал человеком. Архетип из ваших фантазий – тонкий и изящный, очень яркий, темные длинные волосы, смуглое узкое лицо, ослепительная резкая улыбка, дурманящая, как цветение. Очень красивый «темный» музыкант. Вот как вы представили, ровно такой. Похожий на Деппа[7], когда тот во всем цвете своей равнодушной красоты.

До того, как я переехал в Болгарию, у меня было много знакомых иностранцев, но так как они были распылены по толпе советских интеллектуалов, вопиющая поверхностность западного мышления как-то не так била в глаза. К тому же я общался, в основном с лучшими представителями – писателями, общественными деятелями, преподавателями. Поэтому, когда переехавшие говорили, что им хочется волком выть, потому что тут никто ничего не понимает, я надменно считал, что просто надо лучше знать язык, я-то их знаю много и знаю их отлично, настолько, что могу и других научить, да и, по-честному, думал я, что тебе, там, такого есть обсуждать высокого, что они не понимают. Сам-то слова вяжешь через одно. А потом я приехал и познакомился с коллекцией мух, которые запутались в паутине моего паука. У меня появился этот жест, приглаживать волосы, потому что волосы от общения становились дыбом, может, я и лысеть начал поэтому. Поразительное неумение мыслить и рассуждать в абстрактной сфере. Уровень юмора, за который стыдно в моем кругу общения уже лет в 17. Главная тема – что мы жрали, жрали, жрали, там и сям. И трава. Как символ счастья. Единственного счастья, доступного тем, кто не умеет радоваться близости душ. И это ведь творческий андеграунд, уличные музыканты. Нет, далеко не velvet goldmine[8], сильно жиже. И не русский рок. Кстати, я всегда думал, что вот такое душевное направление рока есть в каждой стране, ну, что у болгар есть болгарский рок, у чехов чешский рок. Когда я не нашел ничего подобного в западной Европе, я подумал, что такое направление родилось на осколках империи, и уж в странах соцлагеря он должен быть, но оказалось, что это уникальное направление, такое направление есть только в России. То есть русский рок – это уникальный жанр.

Так вот, сейчас андеграунд, а я с ним познакомился, то еще днище. Ну, так-то, конечно, в мире во всех сферах декаданс, хотя андеграунд должен бы выкристаллизовывать искру творчества и экзистенциональную надежду, вероятно, еще не все превратилось в перегной, на котором бы могла вырасти новая роза, пока еще все только гниет.

Заговаривая с Боженом, я всегда внутренне сжимался, боясь, что этот деликатный и глубокий интеллект мне показался. И он сейчас как бабахнет что-то, и станет понятно, что Божен так же недалеко от обезьяны. Забегая вперед, скажу, нет, Божен оказался настолько же красивым внутренне, как и казался. Жаль, что у нас с ним не сложилось доброго приятельства. Его, конечно, и не могло сложиться. Но по крайней мере, мне было с кем поговорить в Мюнхене.

Мы в хостеле «Smart stay», на Моцартштрассе. Одни в комнате. Ну что вам сказать за Мюнхен, выглядит как София, Прага, и все остальные прочие гномячьи европейские городки. Никогда не понимал возмущения людей на советские панельки. Мол, одинаковые бетонные постройки. Для меня, например, эти башенки и прочий средневековый вырвиглаз хваленных городов Европы выглядит одинаково бестолковым. Вы даже не замечаете, что типовая застройка выполнена с научным расчетом – дом, зеленая зона, тротуар, дорожка, опять зеленая зона, дорога. Понимаете, почему? Или даже сейчас сложно переоценить? В Европе же все в куче – кони, люди. По тротуару не пройти вдвоем, зеленой зоны вокруг домов нет вообще. Где начинается дорога и кончается тротуар тоже не очень понятно, потому что машины ездят тут же. Уличные столики кафешек занимают и без того узкие тротуары. И вот сидишь ты, такой, европеец, в кафе на улице, и прямо тут же за тобой движение машин. Все выхлопные газы тебе в дифлопе и моккачино в большом бокале. Ну и не слышно, конечно, собеседника. А и не должно быть слышно, этот мир для одиноких, не умеющих разговаривать, людей. Поэтому, нормально, посидите на обочине. Ну и, конечно, булыжные улицы, что для машин, что для пешеходов, по которым неудобно ни пешком идти, ни на машине ехать, ни на велосипеде. Асфальт – разработка рептилоидов с Нибиру, не иначе, его на всю Европу не хватило.

Мы приехали в Мюнхен, проехав на автобусе часть Европы, поэтому я вам сейчас расскажу, как это было. Я, вообще, всегда в городах замечаю не то, что другие. Я такой себе турист, мне неинтересно, то, что интересно другим, я смотрю как живут люди, насколько пространство города удобно для жизни.

Мы ехали из Бургаса, болгарского морского городка, сначала в Софию. Конечно, презрев все удобства. Едем на автобусе, а не на поезде. Поезд удобнее, но дольше идет. А так тебе меньше часов неудобно, чем было бы больше часов удобно. Выбор очевиден. Мы же едем с Марияном. У моего аверче поразительная способность, которая вскрылась только в этом мире, может, раньше я ее глушил просто, не знаю, выбирать самый неудобный и неоптимальный вариант из всех возможных. Лучше поездки в Софию на автобусе за 5 часов, только поездка в страну Карла Готта, на таком же автобусе, за каких-то 4 тыщи денег, зато 20 часов! 20, Карл майн Готт! Каждые 4 часа обещают туалет и кафе.

В Софии Мариян первым делом вызверился на туалеты, которые стоят 60 стотинок, это болгарские копейки, а не 50[9], как в Бургасе.

– Общественные туалеты должны быть бесплатными! – зло шипит Мариян.

– М, коммунистический митинг, – с усмешкой говорю я, – ты осторожней, мы в западную Европу едем, посадят в кутузку, как революционера.

Он смущается. К своим сорока пяти, он изо всех сил постарался не иметь гражданской позиции, пытается позиционировать себя анархистом, но, знаете, это такая анархия, как у вас всех – права мне дайте все, а обязанности заберите, тоже все. Сильно был недоволен, когда я ему сказал, что быть анархистом, это осознавать необходимость самодисциплины, то есть до анархии нужно дорасти, при этом, развившись до социалиста, понимая необходимость социума, до коммуниста – обогатившись всеми знаниями человечества, и уже потом, дойти до анархии, руководствуясь внутренним моральным законом, и учитывая уже в своих действиях, как самого себя, общество. Делать то, что принесет наибольшее благо всем, не потому что надо или это хорошо, а потому что ты понимаешь, что иначе нельзя. Вот что такое анархист. Ему какой-то Изя, конечно, напел, что анархия, это когда тебе никто ничего не запрещает. А еще, он научился не любить социалистический строй, но любить все, что при нем было. При этом его родители тоже социалисты. При мне он, конечно, побаивается про это говорить, я давлю аргументами и высмеиваю невежество. Вам бы тоже стоило знать, что все запреты, которые ужасают вас в законодательствах стран, которые пытались строить социалистическое общество – антикоммунистичны. Те запреты – железный занавес, гомофобия, запрет абортов, запреты джинсов и рока – это антикоммунистично и стоит вам почитать про времена настоящего социалистического строительства, про 1917 – 1926 годы, вы поразитесь, насколько истинно демократична и либеральна социалистическая идея. То есть вам мешает быть социалистом лишь ваше невежество.

– Нет, я просто… – бормочет Мариян, успокаиваясь.

Мы решаем перекусить перед автобусом, в магазин ходили Божен и Асен, а когда вернулись, Мариян накинулся на них, что они даже хлеба нормального не смогли купить. Божен морщится, он не любит истерики Марияна, но не умеет их успокаивать. Я какое-то время позволяю аверче бушевать, больше, чтобы показать Асену и Божену, что не стоит это терпеть. Но они терпят. Мы ради красоты способны терпеть и не такое. А аверче невероятно красив.

– Что вы как недоразвитые? Набрали всякого мусора! Хлеб, за левче[10], просто хлеб! Понимаете вы болгарский-то хоть?

Асен пытается огрызаться, но получает еще большую вспышку ярости.

Я какое-то время любуюсь Марияном.

– Давай я схожу, чего тебе купить, кроме хлеба? – решаю я прекратить выступление.

– Я с тобой пойду! – успокаивается он, презрительно бросает им, – вот, я со Святославом схожу.

Я не понимаю, зачем меня называть полным именем, но в Болгарии меня все зовут так, даже если я при знакомстве представляюсь: «Слава, Святослав».

Аверче тоже зовет меня полностью, хотя он знает мое настоящее имя души, я его не скрываю. Он назвал меня так раз (не в глаза), сбился, сглотнул, вероятно, на него свалился весь пакет эмоций, и больше не стал. Я, к слову, дома его зову настоящим именем, в глаза – аверче, а перед общими знакомыми тоже местным чужим именем.

 Есть такое психологическое явление, когда нам кто-то дорог, и вдруг он куда-то девается из нашей жизни, мы перенимаем его черты, чтобы оставить его с собой. Мы вдруг начинаем себя вести как нам несвойственно, потому что изнутри мы любуемся поведением того, по кому скучаем. В данном случае, для Марияна, это я. Я из нас истеричка и его вспышки на людей, это попытка посмотреть на меня. Безопасное смакование, которое он может включить и выключить, когда хочет. Он же этого не чувствует, его не рвет от эмоций. Сидит себе тихонько черным сияющим комочком сознания и любуется. Потому что, если вдруг я начинаю взвиваться, на самом деле, он, как обычно, теряется. Если это направлено на него. А мне больше не на что взвиваться. Остальное для меня несущественно. Мы возвращаемся. Как часто после того, как мы провели какое-то время вдвоем, умиротворенный Мариян улыбается, сияет, и поднимает всем настроение. Кроме меня.

 

[1] Песня группы Крематорий «Мусорный ветер»

[2] Неостановим. Слово, ставшее знаменитым благодаря речи Кончиты Вурст после победы на Евровидении.

[3] Авер – Друг с большой буквы, родная душа, брат по душе (турецко-болгарское), аверче – уменьшительно-ласкательное.

[4] Здесь имеется в виду постулат квантовой теории, что квантовые частицы меняют свое поведение при наблюдателе. Так же есть теория, что, если смотреть на проблему, наблюдать ее, она решается.

[5] Установлено Винокуром и Ожеговым и впоследствии уточнено Черных и Добродомовым

[6] Героиня книг Кира Булычева. Девочка из советского коммунистического утопического будущего.

[7] Джонни Депп, всеми любимый актер. Молодому поколению известен тем (помимо того, что ужасно миленький), что его молодая жена испражнялась ему в постель.

[8] «Бархатная золотая жила». Песня Дэвида Боуи и фильм о рок-тусовке того времени.

[9] 25 русских рублей примерно.

[10] Лев – болгарская валюта, примерно 45 рублей.