Вернуться

Я узнаю тебя по тайному знаку

Она сидела на троне и с печалью смотрела на пришедшего к ней воина.

Он пришёл к ней с мечом и щитом, полный праведного гнева и желания справедливой мести. Полный желания убивать и тем самым спасать.

Нежная и красивая она ждала его не пытаясь сбежать или как-то защититься. За многие столетия скольких таких она уже повидала. Они приходили с гордо поднятой головой, с призывами и обвинениями на устах, а она все ещё сидит на троне. Они приходили ожидая увидеть на троне злобное коварство, а встречали трепетную наивность. Они ожидали увидеть распутную женщину с искажёнными усмешкой губами, а встречали юность прикрытую легкой дымкой, через которую так легко можно различить изгибы девичьего тела. Нежный соблазн, которого она даже не замечала. Они считали, что встретят иссохшую и искаженную временем старуху, а их на троне всегда ждал оживший растерянный юный бог Феникс. Они шли к ней окружённые ореолом силы, выставляя впереди себя защиту, а она ждала их совершенно беззащитная, раскрытая, вокруг неё не было ни магии, ни стражи, даже острого осколка, что мог бы ее спасти. Она действительно ждала их.

И они забывали, что коварство с легкостью прячется за внешней невинностью, что распущенность может выглядеть наивно, что прожитые сотни лет отражаются не во внешности, а в опыте и знаниях.

И когда они преодолевают путь до неё, то склоняются перед ней и бросают ей под ноги мечи и щиты.


…И щит упал. И маленькая нежная рука огладила золотые кудри ставшего перед ней воина, забывшего о своём гневе.


Золотой щит светится у ее ног старой магией и тысячелетняя принцесса тяжело вздыхает. Знания льются с рун вычерченных на нем, сила и мощь были заключены в простом предмете. Она подняла его и любовно прошлась по творению старых мастеров пальцами.
— Ты в руках слепцов, что обычная колотушка для орех. Они не понимают слов, которые написаны для победы, они не понимают смысла, которая несёт истина. Они не борются за то, о чем твердят. Справедливость для них, это когда им хорошо, когда их интересы учтены. Они не думают о людях, от лица которого пытаются говорить. Ты не можешь служить защитой тем, кто врет и не стоек, ты был создан для совсем иных людей.

Легкий вздох, взгляд в темноту.

— И ещё долго тебе придётся ждать таких, для кого ты был создан.

И снова засверкает щит в темноте храма бога Феникса приносящего знания и справедливость. И снова пополнятся гаремы тысячелетней принцессы теми, кто считает, что всемирное зло скрывается в одном человеке, теми, кто хочет просто жить, а не решать какой эта жизнь должна быть, одиночками, которые считают, что они лучше.
И ещё сотни лет будет править принцесса — кровью, болью, силой и сминающей волю властью. И щит будет ещё сотни лет светиться забытыми рунами, как обычными украшениями, истиной, которую не будут понимать, которую не захотят понимать, которую предпочтут забыть.

Давайте жить по солнечным часам

— Все в твоих глазах, — произнесла Создательница целуя девушку в лоб, — Иди и живи.

Золотой мужчина усмехнулся.
— А ведь все было в твоих глазах, — произнес он и развернувшись ушёл прочь.

Не утони

Золотые всполохи от грозы отражались в глади залива. Красивый разгул природы. Но Ито не наслаждалась видом, она снова пыталась решиться на побег, хоть куда-нибудь.

Мир стал страшным и одиноким. Она мелко вздрагивала от любого шипения, шуршания, тени. Моментально приходилось собираться, замирать и выпрямляться, поднимая голову, жизнь превратилась в ожидание удара, она никогда не знала за что. Она могла просто сцепить пальцы, высказаться на вопрос, могла испугаться, и ей демонстрировали то, что было в разы страшнее. Страх, боль и унижение вот что теперь сопровождало ее жизнь.

Дождь хлестал по лицу девушку украшенную синяками и ссадинами с огромными золотыми крыльями, что ненужным грузом свисали со спины, касаясь черного песка побережья. Хлесткими ударами дождь словно пытался привести ее в чувства, напомнить, что за непослушание будет наказание, жестокое наказание. Но у нового повелителя черно-красного мира с золотыми всполохами и не было других наказаний, разнились только методы. И тогда Дождь поглаживал бледно-золотую кожу оставшейся живой в кровавом предательском перевороте принцессы, пытался успокоить. Но девушка не реагировала ни на удары, ни на ласку. Она смотрела на позолоченную грозой воду, на золото вспененное каплями дождя и решалась на невозможное. Крылатые жители планеты не плавали, им мешали крылья. Но Ито надеялась, что у нее получится, получится уплыть достаточно далеко, может даже до островов. Ей нечего было терять. У нее уже ничего не было, кроме остатков жизни и именно их она пыталась спасти.

Вода была холодной, океан выталкивал ее на берег нежными волнами, как ребенка пытаясь вернуть обратно на безопасные черные пески. Но принцесса не желала возвращаться, она сопротивлялась и шла по песчаному дну дальше и дальше, а потом поплыла, тяжело, неуверенно, но отчаянно. Казалось, над океаном пролетел тяжелый вздох и девушку потащило в открытую воду, чтобы потом накрыть волной, бросить в подводное течение, закрутить в нем иногда выталкивая на поверхность, но при этом, неся прочь от места, где она шагнула в воду, чтобы потом выбросить на берег там, где она только начала свой путь.

— Нет, пожалуйста, нет, — Ито бесслезно зарыдала, когда Океан обессиленную вытолкнул ее к черному замку, возвышающемуся на его берегу.
Она преодолела такой большой путь, чтобы покинуть эту свою черную тюрьму и она снова в самом начале своего пути. Только теперь она знает, что даже природа не возьмет нейтралитет, природа тоже за черного нового повелителя Кан-Дзиру и за то, чтобы она оставалась в замке, залитом кровью. Было очень тяжело возвращаться обратно, чувствуя, как рухнувшая надежда режет плоть, но другого пути у нее не было.

Двигаясь по темным коридорам замка, принцесса невольно остановилась перед полосой света преградившей ей путь. Дверь в тронный зал была приоткрыта. Бездумно девушка посмотрела в кусочек открытого пространства и увидела как изящная золотая красавица, сидя на коленях у повелителя мира, что-то шепнула ему на ухо, и он изобразил довольство на своем каменном лице. Красавица рассмеялась, и ее смех поддержал бывший главный страж королевской семьи. Тот, кому она доверяла, за кем скрывалась в случае опасности, существо ставшее предателем. И было страшно смотреть на их веселье среди опустевшего замка, там, где лилась кровь. Они пугали ее.

Черные глаза бывшего охранника выделили ее из плотной темноты коридора и, все еще улыбаясь шутке, он ладонью позвал ее в зал. Хотелось бы ей сделать вид, что она не видела этого призыва, но это было уже невозможно. Она вошла в зал, который когда-то был тронным залом ее родителей, куда она вбегала с большой охотой, взлетая в руки отца, что кружили ее, когда-то здесь раздавался его открытый смех, а не стрекочущие и шуршащие смешки убийц ее семьи. Когда-то. Ее жизнь осталась в когда-то и с каждым прожитым ею днем удалялась все дальше и, что страшнее всего, стираясь из памяти, словно не было никогда любящей семьи и тепла, словно всегда были боль и унижение.

И вдруг Ито решилась на еще один шанс, на еще одну острую надежду. Вдруг, вдруг сейчас, когда у повелителя хорошее настроение, он услышит ее, он отмахнется от нее занятый действительно прекрасным в своих руках, и она получит остатки своей жизни в свое распоряжение.
Принцесса подошла к трону и тут же опустилась на колени у ног черного властелина Кан-Дзиру.
— Пожалуйста, отпусти меня. Я доберусь до самого дальнего и пустынного острова, я потеряюсь со всех глаз. Я больше не нужна здесь, все знают, что ты теперь король всех земель Кан-Дзиру. Моя жизнь никак не отразиться на тебе. Прошу тебя. Отпусти.
Она чувствовала на себе алмазный взгляд повелителя мира, не понимая, что вроде бы она и стоит на коленях, но нет в ней присущей этой позе рабской покорности, спина, все еще прямая, хоть и тянут, согнуться сломанные отяжелевшие от дождя и океана крылья. Мокрая и израненная течением и собственным неудавшимся побегом, она не выглядела ничтожно жалко. В ней все еще было то, что можно и нужно было ломать.

Она услышала тяжелый вздох мужчины, мелко вздрогнула и замерла телом, чуть приподнимая подбородок в ожидании удара. Последний на сегодня кусочек надежды растаял, вытекая бесполезностью сквозь пальцы.

Где-то на периферии сознания Ито заметила, что золотая гроза прошла, даже дождь, преследовавший ее весь день, закончился. В окна замка заглянули лучи красного светила, и тронный зал снова залило кровь.
***
— Нет, Ито. Я же говорил, ты — моя, — невозмутимо и глухо, терпеливо, со сдержанным раздражением, ответил Катана.

Кин растворилась, золотым бликом скользнула по плечу повелителя и появилась девушкой в объятиях Райма.
— Опять уроки, ни сна, ни отдыха, — притворно-сокрушенно вздохнула она.
Паук-оборотень ухмыльнулся.
Катана устремил черный алмазный взгляд на Ито, ожидая ответа, уверенный, что она знает, что ответить.
***
— Твоя, — маетно ответила Ито поднимаясь с колен, не было смысла продолжать умолять, когда он дал ответ. Может быть позже, она ещё раз его попросит отпустить её, намного позже, когда она поймёт, что появилось больше важного, крадущего внимания в его жизни.

Только смотреть

Тешери, которой Райм благосклонно дал возможность наблюдать за Деосом, все это время, не двигаясь и не мигая, смотрела на мужчину. Его движения рождали долгое слабо знакомое наслаждение, которое иногда легкой вспышкой окатывало ее в кульминационный момент сработавшей схемы, когда от одного легкого движения живое рассыпалось мириадами искр жизни. Только сейчас оно было долгим и каким-то ровным, и делать для этого ничего было не нужно. Только стоять и смотреть.

Когда Деос впервые исчез с ее глаз, — Райм скрыл от нее знакомство Деоса с Катана, — она позвала «Райм! Райм! Я поняла!»
«Что поняла?»
«Поняла, что значит, когда тебя не замечают!»
«И как?» — равнодушно спросил паук.
«Больно.»
«И?»
«Что — «И»?»
«Ну, поняла, больно — и? И что?»
«Ты сказал, что отпустишь меня, когда придет время и я пойму. Отпусти меня. Мне надо.»
Райм рассмеялся.
«Я сказал, что ты поймешь. А отпущу — когда придет время. Зачем ты это смешала в своей голове?»
«Что мне сделать?» — деловито и безэмоционально спросила Тешери.
«Не знаю. Думать, наверное. Я бы думал, на твоем месте.»
Тешери думала. А потом снова появился Деос и она решила смотреть. А думать, когда он будет исчезать.

Хранитель переходов

Лисса нежно улыбалась, разглядывая толпу, собравшуюся в храме в праздничный день. Молоденький священник чинно, как маленький мальчик, повторяющий за взрослым и очень старающийся, проводил всю церемонию. Когда он забывался и напитываясь восторгом гордо окидывал зал, то встречался с насмешливым взглядом золотой принцессы, краснел до самых ушей и возвращался к реальности, где он был обманщиком огромного числа народа, а за его спиной был вовсе не Феникс, а его статуя, а еще власть принцессы, которая поставила его на это место лишь потому что он был одним из ее любовников, а священник, бывший до него, пропал. И теперь орденец стал бояться разговоров с ней. Такая невинная, солнечная, она вгрызалась в его внутренности, как жар светила, неприемлемыми вопросами о божественной составляющей Феникса и тем как Орден манипулирует знаниями, информацией и паствой. Он бы давно сбежал, но с Запада было сложно сбежать, если тебя не хотели выпускать. И если ты сам так привык к той роскоши жизни и обихода, что устроили брат с сестрой, кровавые дети Запада, король и принцесса страны, напитывающие свою землю кровью и снимающие богатство даруемое природой, превращая все это в сказочное великолепие, только лишь пропитанное ядом.

Под сводами огромного храма и за его пределами звучала песня призыва Феникса. Лисса откинулась на спинку кресла склонившись к брату, восседающему на копии трона и брезгливо рассматривающего собравшихся.

— Как думаешь, прилетит?
— Ага, твоими молитвами.
— Какой же ты неверующий, а ведь и не скажешь, ведь сам-то с крыльями.
— Можно подумать ты из числа слепых фанатиков.
— В какой-то степени да. Только не так как это принято, золотого мужика с крыльями, данными от рождения, спускающегося с небес, не жду.
— И правильно. Твой должен из чрева Кан-Дзиру выбраться.
— Фу, как не культурно, рот потом помой, чтобы он загаженным не остался.

Брат на это лишь хмыкнул и, повернув голову, так чтобы Лисса не видела, стал беззвучно напевать песнь призыва бога, вдруг вера короля нужна, чтобы Феникс вернулся в черно-красный мир Кан-Дзиру и снова осветил его своим золотым светом.
Феникс не прилетел. Искусственная отмеренная для храма благость дождем пролилась на тех, кто был под его сводом.

А когда последними после церемонии из храма выходили король с принцессой, живой золотой поток благости бога даруемый любимым детям хлынул через королевское семейство на простых людей столицы, заливая их своим теплом и светом.

— Ну и зачем ты это сделала? – рассматривая осчастливленных жителей, тихо спросил сестру Амурр.
— Люди хотели, чтобы Феникс им даровал благость небесную. Вот я и даровала.
— Будь осторожнее с подобными высказываниями, богохульница, — оглянувшись на телохранителей сестры, перешедших воинов Ордена под власть Лиссы, предупредил ее брат.
— Меня все любят, — отмахнулась от брата девушка, направляясь в самую толпу жителей, и они радостные старались хоть пальцем, но прикоснуться к ней и Лисса не отторгала этих прикосновений, раздаривая свое тепло каждому.
— Только безумцы.
Заключил, оценивая сцену Амурр.

Семейные разборки

Кровь капала с пальцев к босым ступням. Равномерный звук отсчитываемых кровью секунд. Уже успокоенное дыхание. Лисса раскрыла глаза, темнота вокруг была неотличима от той, что была под веками. Только слабое свечение золотой кожи почти невидимой от глубоких ран и крови, вот и все отличие, неброское и невоспринимаемое. Лисса давила в себе отчаяние. Но оно лезло на поверхность. Выдавливаемая с силой улыбка не могла скрыть его. Проступившие слезы не могли умалить его.

Чертова тысяча лет, когда ты выстраиваешь свою жизнь чтобы улыбаться. И нужно всего пара дней чтобы все это обесценить, всего этого лишить. Всего несколько дней назад у нее хотя бы была возможность удовлетворить себя, но у нее забрали и это.
Идиотам с крыльями повезло, они могли их схлопнуть и создать себе эйфорию, могли позволить продолжать смотреть на мир через призму удовольствия. Ей же приходилось иметь дело с реальностью. У нее не было даже заблуждений дзировцев, вот оно горе от знаний. Когда ты с начала обучения знаешь, что не прилетит Феникс, что он дал все знания какими владел и на этом покинул мир, где ему больше нечего было делать. Для всех в книгах была магия и религия, для Лиссы знания и руководства. Поэтому ей и не нужны были крылья, чтобы летать, не нужно были сложные пасы руками, чтобы колдовать, поэтому все волны мира отзывались на ее желания. Поэтому она знала, что есть: привязанность, благодарность, взаимопонимание, одна цель, — но любви не существует. Поэтому она и любила секс, где люди сплетаются в единое целое, где проявляется единение в желаниях. Она наслаждалась тем, что люди способны были дать, и догонялась собственной властью от волн.

А теперь ее этого лишили. Располосованное тело больше не приносило удовольствия. Ее душу опустошили несбыточной надеждой коснувшейся настоящей благодатью Феникса. Душа выгорела. Она этого не простит. У нее совсем ничего не осталось. И знания очень точно говорят, что ничего и не будет. Она обещала пауку охранявшему мир не делать глупостей, придется нарушить обещание. Пусть это приведет к еще большему поражению, но хотя бы причинит неприятности тому, кто собирается построить золотое царство. Это все, что она сейчас может.

Магия тьмы и шумовой изоляции растворилась, и золотая дева ничем не омраченная с лукавой улыбкой и без единой царапинки на теле проступила из тьмы и развернулась к свету ночного светила, чтобы снова показать наслаждение жизнью. Золотой кинжал ордена Феникса вошел ей в грудь.

— Да почему всегда сюда? – вопросила Лисса темную фигуру перед собой.
Золотое тело мягко светилось в темноте, ни капли крови не проступило из раны, горький вздох нарушил тишину.

Ночь духов

Кан-Дзиру отозвался на песнь Феникса. Отвернулся от других миров и историй. Ожог светилом земли, поднял ветром облака золотых крыльев. И не было в тот момент никого, кто бы не почувствовал внимание Создателя пролившуюся любовью к каждому. И на короткий миг наступила в мирах тишина, а потом Кан-Дзиру вздохнул через одну из своих планет. Нет, не вздрогнула земля, не качнулись горы и не вспенились моря с океанами, просто все жители осознали жизнь вокруг себя. Легенды говорили, что мир живой, но его жизнь никак не откликалась до этого момента в жителях, а сейчас стало понятно, что реки, как вены, что кандзировцы, как мысли, что планета дышит, что жизнь её иная, но разумная и осознает она поступки тех кто на ней и осознает она боль, и любовь.
И оглянулся Кан-Дзиру и заглянул в глаза зовущего и произнёс.
— Я, здесь. Ты звал меня?
И голос Создателя переданный планетой отозвался в каждом и все знали, что говорят только с одним и этот один не сводит чёрных алмазных глаз с Создателя вселенной проявленном в мире.
Песнь Феникса давно стиха, она лишь привлекла внимание, а откликнулся Кан-Дзиру на очередное: «Я люблю тебя, Кан-Дзиру,» — слетевшее из самой сути чёрного единственного и навсегда властелина всего мира и всех миров Создателя.

Ответы Вселенной

Все разглядывали звезду на ночном небе, Лисса же стоя на асотее и опираясь на перила, разглядывала жителей вышедших на площади, улицы, балконы, крыши своих домов.
Женщина вздохнула и повернулась к брату. На мгновение опешила, увидев его устремленного взглядом в комету, потом разулыбалась и уже влюблено от трогательности стала смотреть только на него.
— Ах ты идолопоклонник, изменяешь своему Фениксу.
Амурр вздрогнул и посмотрел на сестру.
— Звезда предвестница появления Феникса, — одновременно и надменно и с осторожностью сказал повелитель Запада, он был уверен в своих знаниях, но Лисса всегда знала чуть больше, что-то такое мелкое и весомое, что извращало религию Ордена и принижало значение поклонения Фениксу.
— Да-да, полторы тысячи лет назад она уже появлялась над Кан-Дзиру. И ученые, знаешь, тогда на Кан-Дзиру, еще оставалась дохлая горстка ученых, описали ее движение и изучили комету, ну и в честь учения Феникса, назвали ее кометой Феникса. Они даже к своей работе исторические источники прикрепили, которые указывали на то, что она не первый раз пролетает и периодичность как раз полторы тысячи лет. Так что, — Лисса оперлась подбородком о плечо брата, как обычно зависнув в воздухе, потому что иначе до его плеча не дотягивалась, — ты поклоняешься какому-то летучему веществу, которое к благородному твоему Фениксу не имеет никакого отношения, – женщина показно-печально вздохнула. — Видишь, как получается, когда учеными становятся священнослужители, короли докатываются до того, что готовы поклоняться табуретке, потому что какой-то высший орден решил, что знания – это опасность и замуровал книжки, оставив вход только для избранных.
Амурр передернул плечами, сбрасывая с себя Лиссу, и зашагал к выходу с площадки.
— Амурр, но это же красивое явление! Полторы тысячи лет! Ты до ее второго пришествия можешь не дожить!
— Иди в дупло Кан-дзиру!
— Ой, фу, как грубо.
Лисса снова обратила свой взор на торчащие в темноте головы жителей. Они действительно были в темноте, только невежества, они придавали совсем иное значение красоте над их головами, и это было печальное зрелище. И ведь если им сказать, на что они смотрят, они могут, обидится так же как Амурр, уйти и самим себе сделать больно. Ведь ей от того, что они себе откажут в красоте — больно не будет.

Игрушки паука

Райм поднялся, подошел к стене, по мере того, как оборотень подходил, на пустой стене проявлялась серебристая паутина с кристаллами.

— Тут дети разных миров.

В кристаллах были заперты разные существа, вместе со своими страхами и болью. Кто-то бился изнутри, с ужасом понимая границы своей клетки, кто-то смиренно ждал палача, вздрагивая от каких-то скрытых мучений, кто-то с поражающей наивностью дрался с нападающими кошмарами. Изорванные и нетронутые, изувеченные и, казалось, что нет, но стоило взглянуть внимательнее, становилось понятно, что скрытые увечия не давали жить существу полноценно. Были и какие-то, казалось, тут неуместные, нежные и веселые, живущие в каком-то милом цветочно-сияющем мире, не одни, с кем-то, с какими-то подружками, юными парнями. Кристаллы надежно скрывали любые проявления жизни, оттуда не доносилось ни звука, сами кристаллы были неподвижны, паутина не трепетала, но внутри везде билась жизнь. Когда Райм посмотрел на паутину, запертые в личном аду словно почувствовали его приближение и одновременно испуганно замерли. Даже те, кто не поднял головы, казалось, смирившиеся, незаметно вздрогнули или замерли. Запертые в милых мирах тоже дрогнули, но словно не поняли почему.

— Я понимаю, информации очень много, выбрать трудно. Я могу предложить ту же расу, если хочешь, Эсветт — муза, где-то у меня была такая. Но я бы предпочел, чтобы ты потратил время и выбрал сам. Ты можешь войти к любой игрушке, можешь остаться там незамеченным, можешь заговорить и посмотреть ее прошлые… игры. Чтобы оценить поведение материала. На этой ветке сломленные и послушные, — провел Райм по линии кристаллов на нити паутины и горячая сдержанная томность волной тонкого горячего запаха желания, казалось, прорвала стенки кристаллов. Казалось. Движение внутри вызывало такое ощущение. Горько-сдавленный страх и сладостное предвкушение заставляло запертых дрожать или замирать, ожидая. Кто-то поднял глаза, робко улыбнувшись, вероятно, считая, что Райм увидит.

— Муза вот, — Райм ударил ногтем по одному кристаллу.

Девушка внутри выронила книжку, огляделась и аккуратно села на постели, вероятно лихорадочно соображая, все ли в порядке. Она была напугана и не знала, чего ждать, что старалась как-то собраться и встретить все, что придет, достойно.

По мирам

Не останавливаясь на выступах для крылатых, которые могли смотреть праздники с высот храма, Лисса и Шерд спустились вниз ближе к обновленной статуе Феникса. Принцесса Запада тихо рассмеялась, рассыпая смех золотинками.
— Столица больна гигантоманией. Но ваш скульптор сделал все, что мог, лишь бы прекрасный Феникс, даже с таким жезлом оставался прекрасным. Очень изящно попытался прикрыть дымкой.
Лисса разглядывала золотую статую.
— Работа и правда хороша. Не могу сказать, что есть желание лобызать то, что мне предрекали к лобызанию, но любоваться им всем желание есть.
Чуть поведя плечами, Лисса подошла к золотому Фениксу и потянулась пальчиками к протянутой руке бога. Ей пришлось встать на самые пальчики чтобы дотянуться до него, но эффект был впечатляющим, место ее соприкосновения со статуей нельзя было различить и казалось, что с руки бога каплей золота спадала к пьедесталу Лисса.
Шерд сложил руки на груди, любуясь то ли Лиссой, то ли статуей.
— У каждого свой фетиш, — хмыкнул мужчина.
«А все же я хороша» — подумала дева, поводя пальцами по статуе, словно пробуждала круги в спокойной воде, и наблюдая, как золото ее тела создает эффект перетекания ее в него и наоборот. Она взлетела над рукой бога и осторожно прикоснулась к ладони уже с другой стороны и пальчиками ноги, и опять было впечатление, что капля в виде Лиссы отрывается от бога, чтобы улететь под купол храма к свету красного светила. Веселясь, принцесса протанцевала по руке Феникса к его лицу и присела на плечо, ломая выверенные скульптором пропорции. Она совершенно слилась со статуей став ее продолжением, неотделимой частью целого. Было даже не видно, что она ласкает губы статуи своей рукой, только по легким изменениям, по неясным полутеням, можно было заметить эти движения.
Раэс подошел к Шерду.
— Ты здесь, — кивнул Раэс.
— Да, вот, смотрю на последнее творение династии.
— А что это там?.. Что? Лисса? Феникс!
— Да, Лисса впечатляет, — задумчиво и отстранено отозвался Шерд.
— Нет, Шерд, она, как Феникс! Смотри! — указал Раэс на неотличимую от статуи женщину, — Шерд, ты понимаешь?!
Шерд свел брови. А с другой стороны, почему бы и нет? Если эта идея сработала с Боевыми Крыльями, может сработать и с Катана. Когда-то давно Шерд пустил этот слух, чтобы защитить принцессу Запада.
— Да, пожалуй, пора сообщить всем радостную новость, — согласился Шерд.
Раэс ухмыльнулся.
Когда Лисса спустилась вниз, создалось полное впечатление, что произошло рождение Золотой девы из золота Феникса. Не ожившая статуя, а ожившее золото.
Раэс аплодировал.

Учителя

Лисса добралась до зала с ценными книгами. Зал был пуст, потому что книги здесь были не столько полны знаний, сколько просто были в единичных экземплярах из-за ручной работы, оригинальных рисунков знаменитых художников или магически украшенные, все копии книг были доступны в других залах. Тут же просто хранились хитро выделанные оригиналы.

Женщина быстро нашла заветный каменный пюпитр с дорогими золотыми иллюстрациями. Она хорошо знала, насколько тяжела книга и не удивилась увидев, что для нее создали каменный постамент. Ее резкое, чуть отталкивающее из-за измененных с помощью дымки форм движение перед книгой замедлилось и проявилась соблазнение, такое приятное, что само движение хотелось погладить, словно оно было отдельно от женщины. Но гладить его было некому, а вот Лисса погладила спрятанными в дымку пальцами стекло очерчивая тело Феникса, одну из лучших работ давно переродившегося художника, которому пришлось постараться создавать не в своей манере, а старых мастеров, картины, чтобы книга казалась старой еще когда Лисса была действительно юной, и принятой за книгу из закрытой сокровищницы Запада. Она очень хорошо помнила, как создавалась эта книга. Тогда она действительно честно напилась и была действительно пьяна, ей потребовалось на это намного меньше сил, чем сейчас. Она слишком хотела забыть тогда влюбленную и довольную парочку Осиан-Офелия, что смогли найти друг друга и переродиться рядом, вдали от городов и так чтобы им не стать рабами. Она не стала даже пытаться вмешиваться в эту пасторальную идиллию, а вернувшись во дворец устроила гулянку и пила, изображая настоящее веселье и согласившись устроить Ордену маленькую пакость создав книгу о том, чего не было. И вот теперь она любовалась собой в выставленной книге закрытой от влияния воздуха и пыли стеклянным колпаком. Не просто собой, а в образе Феникса, что было особо иронично учитывая последние узнанные ей «секреты». Где-то дальше в книге должна быть иллюстрация с Осианом, где будет запечатлен поцелуй Феникса и Боевого крыла.
Глупая, хоть действительно исторически продуманная история с вложенной в нее кучей времени и сил, она в действительности ничего не стоила, даже того, что все получилось и книга есть в реестре исторических книг и на ее основе даже написаны научные труды о времени при Фениксе.

Сейчас уже мало кто о ней помнит, кроме библиотекарей и ценителей. Но Лисса хорошо ее помнила и сейчас она пыталась причинить ей боль несбыточным.

В уголках рта женщины появились морщинки от злой усмешки. Книга легко вспыхнула моментально, сгорая от активированного Лиссой заклинания, которое было хитро сразу спрятано в книге и отреагировать могло только на Лиссу. Если ее нет в помещении, то и заклинания не существовало. Она даже пьяной понимала, что книгу когда-то придется уничтожить. Копии, она, конечно, не могла уничтожить, но они мало ее интересовали, все эмоции были сосредоточены на оригинале его она и уничтожила. Ей нравилось ничего не чувствовать, и она не хотела, чтобы рядом оказалось что-то, что могло разбудить все те стенания и горести, что накопились в ней за долгие годы жизни.

Когда золотой пепел осел на каменную подставку, Лисса сама себе кивнула и уже собиралась было уйти, но увидела книгу, с которой каждая копия была посчитана и на руки никому не выдавалась. Когда-то эта книга ее манила, но никто из ее любовников так и не смог ее достать. Полный альманах по крыльям кандзировцев.
— И, конечно же, на нижней полке, — вздохнула Лисса становясь на колени перед книгой, чтобы осторожно достать ее, не столько изучить, все же про крылья она уже много знала, сколько подержать то, что так и не стало ее.
На губах заиграла по-детски светлая улыбка восхищения. И почему-то опять хотелось прикоснуться к улыбке, как к чему-то отдельному от самой принцессы Запада. Словно она отделяла все хорошее от себя, словно это не могло ей принадлежать.
— Хулиганишь? — раздался за спиной женщины голос Ладзоя.
— Разве чтение это хулиганство? Я думала у нового правления, главная задача — это обучение. А книги, они же кладезь знаний.
Лисса по змеиному красиво развернулась к мужчине и даже плотная дымка не скрыла красоты движения тела.

Долгие поиски

Он внимательно смотрел на мир, переливающийся красной розой в темно-синей ауре. Да. Ему нужно туда. Там то, что он ищет. Наверняка.
Он обернулся на мир, который оставил за спиной, где с тьмой боролись десятки светочей. Странник грустно усмехнулся, он знал, насколько тщетна эта борьба. Ну что ж, пусть они воюют с тьмой, пусть ищут свой идеал, а у него свой путь. Он вспомнил темные глаза последней влюбленной в него и снова грустно усмехнулся. Сколько еще ему придется пройти миров, чтобы найти тот, который он ищет? Странник собрал все знания, все могущество, познал все тайны, которые встречал на пути. Избавлялся от всего, что могло ослабить или остановить его. И теперь его надежды были на эту сияющую далекую розу.

Рождение

На губах остался кислый привкус. Ито нахмурилась, она любила подкисленную воду, но здесь был перебор. И она слабо верила, что солнечный Эдос любил что-то кислое, хотя она так часто ошибалась в людях, что сейчас старалась не строить никаких догадок.

Девушка остановилась между полками, совсем немного не доходя до своей ниши-безопасности. Хотя безопасного уголка у нее давно не было, особенно, если как сейчас, где-то рядом был черный властитель мира. Прикрыла глаза от накатившей опять на нее усталости и попыталась слизнуть кислоту с губ. Перед глазами поплыли звезды. Невероятная россыпь бриллиантов сверкающая в космической черноте и чудесное видение, недавно показанное ей, распускающиеся среди звезд розы. Ито была честна с собой, чудесным это зрелище для нее делали восхищение и будоражащее любование повелителя Кан-Дзиру. Он показал ей желанный им кусочек будущего, и это затронуло что-то в ней, как его речи о мире, который он желал видеть и собирался строить.

Дышать стало трудно, опять по воздуху рассыпали острые мелкие осколки, забивающие горло.

— Ито.

Девушка приподняла голову, медленно открывая глаза, отяжелевшие веки с трудом поддавались, сил в последнее время ей почти ни на что не хватало, может она мало отдыхает, но она ведь ничем и не занята, чтобы ей требовался отдых. Светло-нежная голубизна встретилась с черным взглядом повелителя Кан-Дзиру.

— Твоя, — сквозь разодранное осколками горло выдохнула слово Ито, заученное и вбитое в нее.

Уголки губ мужчины дернулись и в глазах на миг вспыхнуло удовольствие, Ито предпочитала думать, что это было именно удовольствие и действительно было, а не казалось.

Правильный выбор

Ито поднялась со ступеньки, сделала шаг в сторону дверей и замерла в растерянности. Она ушла в свои мысли так глубоко, что совсем забыла, что она на самом деле делает в тронном зале, она даже умудрилась забыть произошедшее в этом зале. Как будто провалилась в воронку без дна под мерный шепот и приятный смех, и включилась привычка, механика тела, встать и уйти, оттуда, где ты не нужна, где уже занялись своими делами. А возвращение обратно в мир было медленным — понять где ты, понять с кем ты, понять зачем ты тут. И она даже не удивилась, что сознание, словно из сна выходит и с большим нежеланием, никто не хочет оказать там, где ты несчастен, где все полно горя и боли.

Она медленно повернула голову в сторону палача родителей. Так непривычно было в собственном доме просить позволения уйти и не у родителей. Но жизнь перевернулась, странно и неприятно перевернулась.

— Если я сегодня здесь уже не нужна, могу я уйти?

Катана не спускавший взгляд с Ито стоило ей только пошевелится и внимательно следивший, как она возвращается в себя, как медленно поворачивается к нему, хотел сжать и встряхнуть девушку, силой заставить думать быстрее и ему стоило большого труда сдержаться и спокойно выдать шипящее: «Да, конечно». Хотя при этом он сжал кожу Кин сидевшую у него на коленях, и золотая красавица отозвалась сладким стоном на выпущенную силу.

Ито вздрогнула от пленительного звука, опустила глаза, отступила. Она не привыкла к такому откровенному проявлению желания, это была уже как будто бы ни ласка, каким бы грубым видом она не обладала, а как само соитие. Девушка поспешила покинуть зал, но тяжесть сломанных крыльев не позволяла делать это быстро, и ее величественный медленный уход сопровождался призывным смехом и обещающим шепотом.

Ей казалось, что отчего-то мир стал превращаться в пульсирующее желание, как будто цель всех стала только одна — сплестись крыльями, как олени рогами при гоне. Или же она в обиде на этот мир и стала видеть только то, что причиняет боль своим существованием, потому что он живет дальше, так, словно ничего не произошло, даже словно наслаждается произошедшим, находит в этом свою сладость жизни.

Свергнутая завоевателем принцесса остановилась в разветвляющемся коридоре. Если пойти налево, то там будет выход, можно будет идти, идти, идти и возможно уйти от всего окружающего, заблудиться где-то среди деревьев, запутаться среди ветвей, погрузиться в болотную трясину. Почему она еще ни разу не попробовала просто уйти? Сейчас в ней вряд ли узнают принцессу, вряд ли вернут, как только она ступит на улицы города. Неужели ее останавливает знание, что он с ней сделает? Может это было бы и к лучшему, может его гнев станет спасением, она просто переродится от несдерживаемых побоев?

Ито вздохнула и свернула направо.

Она в очередной раз зашла в комнату младшего брата. Прикоснулась к какой-то игрушке и снова как заклинание произнесла про себя: «Пусть с тобой будет все в порядке».

Где он и что с ним, оставалось неизвестным и она даже радовалась тому, что не только для нее, но и для завоевателя это было неизвестно. Единственная затухающая радость в этом мире, пока еще не проникли в голову темные мысли об исчезновении никем не оберегаемого мальчишки в мире, где произошла смена власти.

В тронном зале Катана, ставя галочку за правильный выбор поворота принцессе, взглянул на развалившегося в гамаке бывшего телохранителя королевской семьи.

— Да найдем мы его, — отмахнулся мужчина от требовательного взгляда потягиваясь.

Обидное чудо

Лисса внимательно, словно из-под опущенных век, следила за общением Шерда с юным поколением окружившим его. Он без проблем встроился в новую систему, как не было Шерда убивающего подобных этим юнцов, которых он и не замечал в своей прошлой уже не существующей жизни. Смотрела как горят восхищением глаза тех, кто был рядом с ним, опять поражаясь тому, как легко отпущены были Шерду все его грехи, так словно их и не было, а был всю жизнь только такой Шерд, не плетущий интриг и не подставляющий тех, кто думал, что близок ему.

Выглядело это очень красиво, залюбоваться можно было. Она даже почувствовала что-то вроде тоски от того, что она дура шансом не пользующаяся. Любить Шерда было бы так замечательно.
Было даже как-то досадно, что внутри ничего не екало, не было дрожи, даже не было желания ревностного или с корыстного показать, что он ее и на этом самоутвердится, до чего-то вот такого переливчатого дотронуться и заявить своим. Лисса пошарилась в себе, как рукой в ведре с водой и илом провела выискивая то, что можно было хотя бы с натяжкой назвать искренним чувством к этому мужчине. Наверное, единственное, что было направленно действительно на Шерда, это чтобы он нашел того, кого он себе в фантазиях о хорошей жизни придумал. Кем она для него притворялась? Чем-то самостоятельным, кто думает вместе с ним, такая же единичка как и он, не ведомый, а соратник, решающий вместе, не ждущий решения, когда он занят чем-то большим, соратник решает мелкое сам, не спрашивая и в том направлении, которое они выбрали. Лисса прекрасно отдавала себе отчет, что на самом деле никогда не была такой. Она была безумна, это правда, влезала во все, что происходит, но это было слишком давно, когда движение именно радовало, постепенно это стало рутиной, не будешь в курсе происходящего — умрешь. И она стремилась делать наперекор общему направлению, ей было забавно наблюдать, как это будет, если внушить людям совсем иное. Она не искала выгоды, она играла. Потом это превратилось в необходимость, это уже не было азартом, нужно было все делать так, чтобы конечным итогом она оставалась в плюсе, иначе смерть и хорошо, если перерождение через десяток лет где-то не далеко от того, что ты знал и к чему привык, а ведь могли пройти и сотни лет пока ты решишься снова жить и начнешь с совсем другого не чистого листа.

Все на кого она смотрела искрились и переливались жизнью, а она так опасаясь смерти, что выгорела внутри, умерла и не заметила. У нее не было ни одного желания, которое ей хотелось бы хотя бы хотеть, не то что исполнить.

Очень важные вопросы

Ладзоя вытянули из-за стола, на какие-то очень важные студенческие вопросы, судя по серьезным лицам юнцов. И Лисса воспользовалась этим как шансом еще раз хорошенько рассмотреть мальчишку, ее интересовала не внешность, а поведение. Увидеть, где же она ошибается, что у нее с ним никак не клеится. Он вроде и соблазняется, но скорее, чтобы она продолжала соблазнять, а не на самом деле. И это Лиссе не нравилось, привязка была неприятной, хоть сам процесс соблазнения ей нравился, нравилось, как он реагировал и направлял, и она продолжала бы в такое играть, если бы ей не важен был результат, если бы это был ее дворец и она просто развлекалась, ни для чего, кроме хорошо провести время.

Она лениво скользила взглядом, подмечая, как Ладзой стоит, как двигается, на что реагирует и как, как отвечает и кому. Потом она стала рассматривать тех, кто прибежал поговорить с ним. Какие чувства он в них вызывает. И Лисса с удивлением поняла, что ей совсем не нравится, что на их желание прикоснуться к нему, на их игривые соблазнения, возникающие в процессе разговора, он реагирует или так же как на нее, продолжая игру, или с какой-то теплотой старшего брата, не задеть, не обидеть.

Лисса выстроила в ряд тарелочки с пирожными, которые Ладзой принес ей для угощения, сканируя в этот момент саму себя и с каким-то раздражением понимая, что ее «не нравится» похоже на ревность и причиняет боль. Она еще не поняла, какого рода эта боль, но уже перестала смотреть на Ладзоя и щебечущих рядом с ним птенцов, принимая скучающий вид и выискивая глазами другой объект интереса. И как будто вспомнив куда она на самом деле направлялась, вышла из-за стола и именно туда и направилась.

Со стороны и нельзя было сказать, что дева идет не по делам требующих внимание. Точно такая же, как все студенты с расписанием, списком литературы, с планом города или общежития, чтобы не влететь в чужую комнату. Хотя Лисса прекрасно отдавала себе отчет, что она позорно бежит от боли. Она давно уже ничего подобного не чувствовала и чувствовать не собиралась. Если тебе что-то не нравится, ты это берешь и отбрасываешь, разве не так? И чем быстрее это сделать, тем лучше.

Лисса не сразу сообразила, что прихватила с собой чашку с каким-то напитком и сжимает ее ручку так, что еще немного и она ее просто раскрошит. И сжимает она ее, потому что у нее дрожат руки. Непостижимый ужас в каждой детали этой ситуации. Лисса сама себе усмехнулась развоплощая кружку в волну и думая о том, что сейчас ей нужна какая-то очень скучная, очень научная книга, в самом забытом, в самом пыльном уголке библиотеки, чтобы сбить с себя такие ненужные душевные треволнения. Наука приведет ее в норму, напомнит, какая скучная на самом деле жизнь и из каких скучных законов она состоит.

Она не сразу сообразила, что читая о какой-то траве и, как меняется ее цвет, представляет глаза Ладзоя и как меняется их цвет. Лисса отпрыгнула от книги, как будто могла отпрыгнуть от собственных мыслей.

Это что получается, что она всеми ногами вступила во влюбленность? Ей этого не надо. Она этого не хочет. Кажется, за ту долю осознания, что это влюбленность, она вспомнила сразу весь пакет того, что с собой приносит это чувство и это были совсем не радостные воспоминания, а приносящие разочарование, боль и потерю контроля. А ей сейчас нельзя терять контроль. Ей никогда нельзя терять контроль.

Ей просто нужно было срочно сосредоточить внимание на ком-нибудь другом. Или просто заняться сексом. Да, обычный секс, без фантазии, просто чтобы удовлетворить потребность объединения, которую ей не удавалось получить от Ладзоя. Долгий, выматывающий секс, чтобы появились капельки пота и она начала переливаться, как статуя Феникса в жаркий полдень.

Лисса резко развернулась, чтобы выскочить туда, где можно было ухватить любого хоть на полшишечки пригодного для секса хоть дзировца, хоть кандзировца и буквально изнасиловать за любой полкой. И можно сказать врезалась в Ладзоя, который решил проверить, не пытается ли она опять что-то подпалить, у Лиссы явно была пиромания по его мнению.

— Ну что ж, да будет так, — прошептала Лисса и вся вытянулась, чтобы достать до шеи Ладзоя и притянуть его к себе.

Поцелуи Лиссы были требовательными, но не безумными или жадными, скорее в них было некое нетерпение. Она не пыталась подогревать Ладзоя ласками, а забирала то, что по ее мнению должно было принадлежать ей. Ладзой поддался на эту одержимую волну, не из желания получить принцессу Запада, а увидеть к чему она собирается все это подвести, поэтому и отвечал он ей рассудочно так, чтобы порыв женщины никуда не делся.

«Я что паникую?» — удивилась сама себе Лисса, когда наконец-то она поняла, что набросилась на того, от кого ей стоило бы бежать, потому что именно его присутствие и его реакции пробивают в ней брешь и заливают в нее боль. Именно в него она с чего вступила и стала терять трезвость рассудка. Уже находясь буквально на нем, чудом умудрившись уложить Ладзоя на стол. А еще она поняла, как получилось пробиться этой трезвой мысли в ее переволновавшийся мозг. Желание выжить никуда не делось и это оно напомнило ей, что Ладзой часто обнимал идеальное создание, до которого ей было не дотянуться. Она вспомнила, как он улыбался от присутствия этого создания рядом. Переспать с ним ей не поможет, потому что вмешаются гадкие чувства и причинят ей снова боль, сделав опять оголодавшей псиной, в которую могут кинуть как объедки, так и камень. И от того, что она будет надеяться на эти идиотские объедки, она будет терпеть любой камень.

Чувства так мешают хорошему сексу, который приносит удовольствие и удовлетворение, а чувства всегда это забирают и обедняют, лишают простой радости.

— Ой, — Лисса оторвалась от мужчины с какой-то трогательной растерянностью, которая пыталась взорваться смехом, чтобы уничтожить проявление смущения, — извини.

Нежно и очень аккуратно Лисса поправила дымку на груди мужчины, которую только что требовательно разрывала, чтобы пальцам ничего не мешало касаться приятной кожи Ладзоя.

Она соскользнула с него и отступила.

— Я совсем забыла, где я нахожусь. Мне надо… — она растерянно покрутила головой ища выход и осознавая, что она находится в идеальной для любовных игр ловушке, чтобы выйти нужно было прошагать мимо Ладзоя, способного достать до нее. Идеально, чтобы еще больше опозориться, если решиться по стеночке обходить его, когда он и так не попытается до нее прикоснуться. — …как-то с честью выйти из этого положения. Могу ли я рассчитывать на твою помощь в этом?

Даже у тьмы есть сердце

— Можно мне к тебе?
Райм улыбнулся в ответ на этот вопрос Ито.
— Конечно, маленькая.
Ему было легко продолжать называть ее маленькой, со всей своей силой, со всеми своими прожитыми тысячелетиями, она оставалась юной в жизни. Если подумать, то не так давно ее жизнь на самом деле началась. Райм подвинулся в гамаке, демонстрируя ответ не только словом, но и действием.
Осторожная Ито подойдя к гамаку воспользовалась помощью Райма, чтобы нырнуть в него и под его конструкцией была прижата к мужчине. Но она не зажалась, не смутилась, а удобнее устроилась почти лежа на нем. Какое-то время гамак мирно покачивался, как колыбелька, успокаивая и придавая сил хрупкой Ито.
— Райм, я что-то сделала? Я как-то обидела тебя? Почему ты вместе с ним не приходишь ко мне? Ведь вы же можете, я знаю… — спросила Ито и часто заморгала, но слезинки набухали и тяжелыми каплями повисли на ресницах, чтобы сорваться и теплыми кляксами приземлиться на груди Райма.
Райм не успел ничего ответить, зал наполнился светом Феникса.
— Аха, чем мы тут занимаемся? Отдыхаем значит, прохлаждаемся.
— И почти целуемся, — подытожил Райм поглаживая уютно на нем лежащую Ито.
Ито заметно вспыхнула щеками. Как только появлялся Эдос нельзя было не заметить, как она освещается. Ее трогательная влюбленность отражалась на ее внимании, также заметно для всех и незаметно для собственной хозяйки. Этот определенный влюбленный взгляд, нельзя было ни с чем перепутать. На Катана она смотрит совсем иначе. Она словно перетекает в него. Нет трепетности, волнение… да, пожалуй, есть волнение, но оно скорее от сплетения сил, или же от того, что она наконец-то может проявить свой выбор. «Твоя» — звучало везде, проявлялось везде. Она принадлежала Катана с той же силой с какой он принадлежал ей. Они смотрели одновременно и друг на друга, и в одну сторону. Было полное ощущение, что они все время занимаются сексом, даже не тогда когда они двигались, а как раз когда замирали.
А вот с Эдосом — это была влюбленность и Ито смущалась не умея проявить себя и похоже потребляя любовь мужчины через Катана.
Эдос улыбался разглядывая пару в гамаке.
— Не томись в одиночестве. Иди к нам.
Райм прижал Ито к себе ещё плотнее демонстрируя возможность поместиться рядом с ними не только Эдосу. Феникс хмыкнул и устроился в гамаке, так что Ито оказалась между ним и Раймом. И от пылающих щёк девы в гамаке стало даже жарко.
Райм захватнически подцепил бедро Эдоса натягивая на себя и вынуждая прижаться мужчину к Ито словно люльки гамака было для этого мало.
Ито затрепыхалась между ними и Райм склонив к ней голову прошелестел.
— Тшшш, я рядом, малышка.
— Ты меня боишься? — удивился Эдос.
Ито помотала головой.
— Нет.
Она остро ощущала прижатое к ней тело мужчины и от близости с ним ей хотелось смеяться. Она чувствовала каждую частичку его тела и голова от исполненного желания быть рядом кружилась и невольно на губах расцвела влюблённая улыбка.
— Она тебя смущается. Потому что ещё маленькая.
Ито не могла ни возмутиться, ни ответить остроумно на высказывание Райм, она вдруг поняла, что оплетена четырьмя любимыми руками и не было прекраснее момента, чем подобное соединение с теми, кто любим. Она повернула голову к Эдосу, встретилась со сверкающими зелёными глазами, всколыхнулись такие далекие воспоминания о том как она наслаждалась им, когда он прилетел, как вслушивалась в то, что он говорит, как хотела, чтобы он остался с ней.
— Я так счастлива, что ты… со мной… — последнее она произнесла неуверенно, сомневаясь с ней ли он или только с Катана, а она лишь продолжение его.
— С тобой. — Подтвердил Эдос.
Появились Кин с Катана, и когда Кин запрыгивал в гамак, Ито вся стала перетекать в Катана не глядя на чуть дерганное настроение мужчины. Она вся целиком ушла в него, еще до того, как он успел подхватить и прижать ее к себе.
«Твоя» — разнеслось над всей планетной системой Кан-Дзиру. Вся ее песнь была теперь о том, что она его.

Полет

Нет, обманывать было не тяжело. Обман давно стал такой привычкой, что полностью заменил жизнь. А когда просыпалась правда, подавить ее было не сложно. Что она маленькая могла, если везде были полуправды, она просто терялась среди засилья слухов, домыслов и переписанных желаний, удовольствий и целей. А если она все же как-то пробивалась, пытаясь вытеснить самообман, то ее всегда можно было заткнуть болью, становилось очень не до правды от пульсирующей боли, от пульсирующего удовольствия.

Лисса провела пальцем по лезвию ножа, проверяя его на остроту. Она не могла пользоваться волнами в том объеме, к какому привыкла, на нее наложили приказ, с которым пришлось согласиться, и теперь для собственных удовольствий волной попользоваться было проблематично, слишком уж закрутить нужно было обман, чтобы можно было сказать, что это ой как для работы нужно, чтобы волны рассекали ее тело. Да и что-то без этого она обходилась.

Но сегодня вдруг как-то накатило. Наверное, из-за счастья, льющегося из Эдоса. Смотришь, завидуешь и стараешься сказать, что это все неправда, что тут наигранности больше, чем настоящего. И думаешь, думаешь, думаешь об этом. Так что пора подумать о чем-то другом и заодно сделать себя чуточку счастливее.

Нож был острый, она заботилась о том, чтобы ей было удобно и не нужно было тратить нервы на то, что она что-то сделать в отсутствии волн не может. Присев на пол и устроив руку над тазом, она сделала первый надрез на руке и сразу пришло облегчение, грудь перестало сдавливать, дыхание стало легким. Жаль только что этого было мало, чтобы выкинуть дурацкие картинки воспоминаний из головы. Поэтому она еще резала и еще, пока на руке не осталось свободного места, чтобы можно было провести острием ножа и не попасть в уже имеющуюся полоску раны.

Рука приятно пульсировала и Лисса отдалась этой пульсации. Удовольствие от пульсации отдавалось во всем теле. Жаль, что придется придумывать, как остановить кровь и прикрыть раны. Быстро заживать ей тоже было нельзя, чтобы чувствовать боль людей, с этим тоже пришлось согласиться. Как будто она не знала, что такое боль.

Уборка мусора (2)

(Связано с историей «Уборка мусора» из книги «Я здесь», но не попадет в саму книгу)

— Пойдешь убирать мусор?
Лисса смешливо-недоверчиво нахмурилась глядя на мужчину. Она точно понимала, что он говорит серьезно, то есть само приглашение серьезное, но как оно тут оказалось, рядом с ней, вот это ее немного недоумевало, как-то еще никому в голову не приходило звать ее на подобное мероприятие.
— Я просто из любопытства тебе отказать не могу. Так что пошли посмотрим на твой мусор, — согласилась на неожиданное предложение Лисса, чувствуя давно забытый интерес к жизни, где всегда происходило что-то новое.

Раскрасить золотым

— Привет!
Лисса беззвучно вскрикнула, беззвучность — спасает жизнь, и сжалась от неожиданно прозвучавших за спиной слов. И не просто за спиной, а чуть ли не у самого уха. Она так задумалась, уже даже забыла о чем, что не услышала, как к ней подошли. Расслабилась, непонятно с чего вдруг расслабилась.
Женщина медленно повернула голову, чтобы посмотреть на подошедшего, она настолько не ожидала и настолько испугалась, что даже не смогла определить чей голос прозвучал, хоть подобное было заложено в ее инстинкте выживания, чтобы сразу стать той, кого хотят увидеть перед собой, для кого-то миленькой, для кого-то сексуальной, а для кого-то умненькой.
Волны золотыми стрелами, тонкие, как спицы, нависали над ней и мужчиной.
— Феникс тебя… — выдохнула она, увидев золотого из любовников Катана, который с усмешкой оглядывал ставший золотым ежиком воздух вокруг него.
Женщина махнула пальцами, как смазывая краски на картине и волны снова стали непрозрачны и совершенно общие, готовы превратиться во что угодно, если кто-то их об этом попросит или заставит нехитрыми манипуляциями. Она давно не применяла жесты в управлении волнами, но в голове был полный хаос от испуга, и она не могла четко сформулировать мысленный приказ.
— Ты что-то хотел? — голос был мягкий, ласкающий, как растекшаяся капелька золота по коже, не тот дешевый соблазн что изливался из нее при каждой встрече, а соблазн влекущий, ощущение прикосновения к мягкому телу.
Лисса откашлялась.
— Хотел пригласить тебя на праздник Феникса.
Женщина легко отклонилась от этих слов и посмотрела так трогательно обиженно, что возникло желание произнести: «В следующий раз я сделаю как ты хочешь» — и мужчина невольно усмехнулся.
— Что я тебе сделала? — кашель похоже, помог вернуть контроль над голосом, он у нее почти собрался в каплю золота теряя свою изначальную чистоту, но еще не приобретая дешевости, как же хотелось ее встряхнуть, как любого, кто прятался за наносным, чтобы сбросить все ненужное, если бы она что-то значила, то может он бы ее и встряхнул, но у нее самой было достаточно сил, чтобы начать что-то значить для себя и встряхнуться, сейчас всем дан именно этот шанс, самим встряхиваться.
— Это всего лишь приглашение на праздник, — мужчина равнодушно пожал плечами.
— Я знаю, чем знаменуется этот праздник. Кстати, а он когда?
— Через два дня.
— Два? — золотая капля дрогнула и снова растеклась, — Я совершенно ничего не успеваю.
— Помочь?
Лисса вскинула на мужчину удивленный одновременно смеющийся и неверящий взгляд. Женщина засветилась улыбкой и любованием. Все же каждым любовником Катана можно было любоваться до эстетической комы.
— Как бы я хотела, но с тобой я совсем ничего не успею.

Раскрасить реальность

«Стоят ли пять минут удовольствия того, чтобы остальное время себя презирать, реветь в подушку и не видеть ничего хорошего в своем будущем?»

Лисса сидела в аудитории одна и дымила успокоительной палочкой, чтобы не скукситься в неподходящий момент, и рассматривала парк под окнами университета, отмечая всплески цветов, но не замечая ничего большего, потому что была погружена в свои мысли больше, чем в созерцание природы.

«У меня ничего не поменялось. Я просто променяла всех любовников на одного. И он точно так же приходит, когда ему удобно, то есть почти никогда, уходит через пять минут, посидев из вежливости, туда, где ему красивее и приятнее. А я всё так же делаю вид, что меня это устраивает, что это совершенно нормально, что это просто приятное дополнение к моей насыщенной жизни. Единственная разница — что теперь мне всё время больно, в отличие от той жизни, когда я или надеждой жила, или просто считала, что всё это и не жизнь, так что разницы нет.

Интересно, если попробовать всё же снять с себя кожу — ну раз уж я теперь физическое тело, чтобы познать боль, которую я причинила другим, — может, тогда одно перекроет другое? Никогда особо не помогало, но вдруг будет сильно не до мучений души, если будет… например, рука болеть до ора?»

Лисса закусила палочку и потянулась к столу, чтобы достать нож, которым она вырезала узор на деревянной дощечке, пока её студенты трудились над очередным заданием, закрепляя материал.

Хорошо, что стол стоял недалеко от окна, и она смогла дотянуться и до него, и до ножа. Ей казалось, что она с каждой неделей становится мельче — её и так занимающее немного пространства тело уменьшается. Хотя нельзя было всё это не списать и на баловство студентов, отодвигающих предметы от их изначального места дальше, хотя вряд ли они с завидной частотой меняют ручку у двери, но это ведь студенты — они видят цель и не видят препятствий.

Под дымком обо всём происходящем с ней Лисса думала проще, чем когда успокоительное в ней отсутствовало. Всё, от чего было невыносимо без него, сейчас словно не сильно её касалось или было не больше, чем грязный стакан, который надо помыть. Поэтому она спокойно взялась за нож и сделала ровный, правильной глубины надрез на зависть всем скрупулёзным маньякам. Выступившая кровь нисколько её не беспокоила — в аудитории отлично работала очистка, а порез она потом просто скроет плотной дымкой. Примерившись, она сделала ещё два надреза. Теперь рана выглядела как неоткрытая дверь.

Лисса прокатила палочку по зубам, снова хорошенько её зажимая, перед тем как подцепить кусочек кожи.

И еле остановила крик от боли, которую сама себе причинила, рванув кусок кожи.

— Кажется, это действительно поможет. Какие уж тут мысли о том, что какой-то мальчишка тебя не любит, когда тут словно на костёр Феникса кинули.

Она подобрала выпавшую палочку и снова затянулась ей, разглядывая образовавшийся на нежной коже бедра ожог. Он тоже неприятно пульсировал, но при этом красивым красным цветком среди трав-порезов смотрелся на ноге. Женщина вздохнула и уплотнила дымку, чтобы нельзя было разглядеть всего того, что она творила со своим телом, лишь бы не плакать от того, что внутри, а не снаружи.

Паук и алмаз

— Ты мог мне всё рассказать. Ты мог мне всё рассказать.
— Не мог. Тогда бы ничего не получилось.
Но Лад отрицательно покачал головой на ответ Райма. Он был теперь предателем созданного мира — тогда, когда все сражались за него, его здесь не было, и Райму не понять, что Лад не может принять как помощь миру свой поступок, потому что он не был сделан ради этого мира. И Лад не мог смириться с недоверием Райма, который даже на полшага не пустил его в задуманное — он не пустил его в создание того, чем он сейчас наслаждается. Каждый приложил к созданию этого мира руку, а он просто в нужный момент споткнулся и влетел в него. Лад поднялся, отступая от Райма.
— Ты мог рассказать мне, но ты не верил мне.
Они ходили уже не первый день по этому заколдованному кругу, но не могли найти выход. Райм раз за разом принимался объяснять ситуацию, Лад выслушивал — и в нём снова поднималось алым знаменем то, что Райм ему не верил. Никто не укорял Лада за его поступок, за то, что он не был строителем мира, казалось, что некоторые даже восхищались тем, что он смог похитить сердце Кан. Но Лад сам себя за это укорял, укрепляясь в этом именно тем, что Райм его и не рассматривал как того, кому можно было доверять. И из этой закольцованности не было выхода.
— Потому что я тогда тебя ещё не знал, и тебе нельзя было знать о наших планах. Этот камень дался бы только в руки тому, кто искренне хотел его защитить, — заново начал объяснять Райм, подгребая паучьей лапой к себе Лада и выходя на новый круг.

(Эта история должна быть из второй книги про Кан-Дзиру, но Лад как один из основных героев героев появится в Эолии)

Схождение

Она больше не хотела любить. Не хотела испытывать никаких чувств.
На бёдрах больше не было чистого от рубцов места. Рука, вскрытая до кости, болела до ора. Но ничего не помогало. Её уже начинало трясти. Она чувствовала, как внутренняя неудовлетворённость собирается прорваться слезами, и ей необходимо было всё это остановить. Где будет больно, где ещё на теле будет больно, чтобы заткнуть то, что давит изнутри?

И она бездумно стала полосовать другую, ещё пока целую руку. Это не были выверенные раны, когда ты знаешь уровень боли, знаешь, как быстро или как долго будет заживать рана. Это были истеричные движения на опережение — чтобы заглушить внутренний вопль, чтобы боль стала внешней, страшной, ужасной, больше того, что гнило внутри.
И когда полились слёзы, она не знала, отчего они, но уговаривала себя, что от изуродованной руки.
И пульсирующая боль привела в сознание.
Ну какая любовь, о чём она вообще думает. Не любовь — просто привязанность, потому что нравится секс, понравилось внимание. Это вовсе не любовь. А эта истерика — потому что она много себе надумала, вот и решила, что должна испытывать то, что люди испытывают при любви. А она на самом деле тут ни при чём. Поэтому нет никакой боли от того, что он счастлив с тем, с кем и должен быть счастливым. Нет никакой боли от того, что она из раза в раз остаётся одна. И любви никакой на свете тоже нет. Как вообще это из её головы вылетело?

Она погладила истекающую кровью руку и горько вздохнула от необдуманности своих действий.

***

— Как вы думаете, трудотерапия — правда хорошая вещь?
Юная студентка, пришедшая первой на занятие, оторвалась от чтения какого-то листка и выжидательно посмотрела на Лиссу.
— Думаю, да, — усмехнулась Лисса. — Есть время подумать в момент, когда приносишь пользу, а потом за это ещё и «спасибо» получишь, почувствуешь себя важным и нужным. Вернёшь себе самоуважение…
— Вы говорите по написанному тут, — чуть возмутилась девушка.
— Потому что я согласна со всем, что внедряется руководством нашего Кан-Дзиру.
— Я ведь серьёзно с вами разговариваю.
— Я тоже, — Лисса взглянула в глаза студентке, не давая ей отвести от неё глаз. — Как ещё ты можешь почувствовать себя важной и нужной, если не через труд?
— Нууу… Разве не может быть что-то другое?
— Хоть один пример, Искандра.
Девушка нахмурилась.
— А если хочешь быть важной одному лишь человеку?
Лисса тепло улыбнулась.
— Сидеть красиво на полке и сверкать ему оттуда?
— Аааа, она и вас уже втянула в этот разговор: как бы не работать? — скривился парень, занимая одно из первых мест в аудитории и разваливаясь на нём.
— У меня не в этом вопрос, а в том, что если у человека другая важность в жизни. Если ему всё равно на всех людей, то правда ли тогда трудотерапия для него — хорошая вещь?
— Насколько я знаю, там ведь комплекс мероприятий, и трудотерапия не работает отдельно от них. Так что ко всем «не таким», — усмехнулась Лисса, потирая пульсирующую болью руку, — индивидуальный подход.

На страже

Ито уже привычно расположилась у зеркала. И привычно на плечи легла тяжесть от всей несправедливости, которую творили её родители, а она благополучно не замечала, погружённая то в книжные мечты, то в глупые страдания, от которых до сих пор не избавилась. Но старалась — думая не о том, чего у неё не будет, а о том, что будет дано другим.

За окном ещё пока была ночь. Тихая — лишь для того, кто не умел слушать, потому что даже ночью шла большая работа всех тех людей, кто мечтал о настоящей справедливости, о настоящем мире, где не будет страданий, где не будет таких людей, как её родители, которые властью пользовались не для жизни, где не будет таких, как она, которые ничего не делали ради жизни, где не будет таких подпевал, что пригрелись рядом с семейством Кан и мечтали лишь о том, чтобы быть на месте её отца и самим совершать то, что творил он.

Сидя в тишине своей комнаты, Ито знала, как гудит работа в тронном зале. Ей тоже нужно было заняться работой — не дать себе прятаться в незнаниях. Но сил было так мало, что она не была уверена, что просто не отключится сознание — на очередной несправедливости, на слезах, что потекут из зеркала, от крови, каждую ночь покрывающей пол её комнаты, потому что не было ночи, когда кого-то не убивали бы по простому недовольству, а не потому, что человек был виноват до подобной смерти.

Ито прикоснулась к зеркалу и попросила о том, чтобы оно показало Катана. Перед тем как вина опять обрушится на неё, она просто немного напитается силой от того, кто творит жизнь. Она не была уверена, что зеркало сделает нечто подобное — оно было создано совсем не для этого. Но оно отозвалось, засияло и показало мужчину, который опять что-то сверял в огромных книгах.

Он был довольно далеко, и Ито слегка склонилась к зеркалу, чтобы его разглядеть, и зеркало показало его ближе. Он посмотрел на кого-то в стороне, что-то сказал, скорее всего — отвечая на идущий в зале разговор, — и улыбнулся на последовавший ответ.

Ведь улыбнулся?

Ито осторожно вернула этот момент, приглядываясь к мужчине и не понимая — не искажение ли это от самого зеркала.

Её пальцы осторожно прикоснулись к излому, пытаясь его понять, но опять пришла эта ужасная слабость, крадущая все силы, и девушка, не отпуская руки от губ мужчины, прилегла рядом с зеркалом, подтягивая ближе к животу с шевелящейся там тьмой ноги.

Ей нужен был восстановительный сон — чтобы снова думать, чтобы снова действовать. «Совсем на чуть-чуть», — решила она, вспоминая, сколько ещё не успела сделать, — и тут же оказалась в темноте, которая позволяла восполнять силы, лечить тело. Рука медленно соскользнула к краю зеркала, оказываясь на руке Чёрного Властелина.

Первые краски

Лисса проводила мужчину с хитрой улыбкой на губах, с ярко сияющими глазами, словно она уже сейчас строила какие-то коварные планы на его счёт для следующей встречи. Мужчина усмехнулся, пропадая в портале, которые были ещё нужны для жителей Кан-Дзиру, — ещё не научившихся не обладать физическим телом, — да и не занимали голову тех, что всему научились, доставляя себя сразу туда, куда им было нужно.
Ещё какое-то время Лисса держала лицо, которое прилипло к ней за тысячу лет игры в милую кокетку, а потом сползло, как если провести по незасохшей краске пальцами. Никакого веселья, никакого озорства, никаких планов весело провести время, легко принимая и отпуская.
Она выставила на портале звонок, предупреждающий о переходе к ней, и вернулась в небольшую спальню, которую выделила для себя из пространства, что должно было служить ей домом. И только тут, забравшись в угол, который был самым безопасным, потому что его невозможно было разглядеть от входа, накрывшись крыльями, она расплакалась. Опять расплакалась. И, покачиваясь, пытаясь усмирить истерику, тихо шептала:
— Дура. Дура. Дура.

Это было какое-то её личное проклятие, которым она сама себя наградила — невозможность отказаться от того, что причиняет боль.
Истерика не проходила, скорее, она только усиливалась, потому что Лиссу начало трясти, и её снова потянуло к ножу. Она так давно им не пользовалась, ей казалось, что она научилась подавлять в себе эмоции, контролировать их, но вот, пожалуйста, опять то же самое. И ведь это не какая-то новая ситуация, а всё одна и та же, когда, получив удовольствие, ей говорят: «Спасибо, было очень приятно», — и с обещанием навестить покидают дом. Всё то же самое, ничего не меняется, в каком бы месте она ни оказалась, что бы ни передумала за это время. И да, да, остался только один человек, перед которым она не может устоять, ведёт себя как блудливая сука, которой важно удовольствие, и не важно достоинство, потому что его и нет, и не было, и не будет, а секс — это вкусно и приятно. Который никогда действительно с ней не будет, ему просто хорошо — ну не дерево она в сексе, действительно оба могут доставить друг другу удовольствие, обмениваясь красотой.

Лисса поскуливала, теряя кровь и успокаиваясь. Руки и ноги снова были в порезах, но не как всегда продуманных, а беспорядочных — как лезвие попало. Она даже не вымеряла глубины, не прислушивалась к боли, когда лезвие проникает под кожу и режет ткани. Всё сейчас было сделано суетно, неэстетично — лишь бы успокоить тело, лишь бы успокоить разум. Теперь она любила физическое тело за его хрупкость, за то, что его очень легко лишить сознания, дать себе время ничего не чувствовать, ничего не думать, оказаться в таком месте, где даже самой себя нет. А когда приходишь в сознание, то уже приходит спокойствие, уже голова способна думать о другом. Никуда не уходит то, что покоя не даёт, но не накрывает собой, как купол Властителя Кан-Дзиру.

Струны

Дракон рассёк небо чёрной лентой и приземлился на крыше Чёрного Замка уже в облике юноши. Всё выглядело так, словно весь замок создавался именно для того, чтобы Лад вот так легко на него приземлялся, словно завершая собой всю композицию.
Райм недолго, словно покачал в себе чувство любования, и легко его отбросил, потому что злости на Лада было больше. Райму очень не нравилось, что Лад устраивал такие одиночные полёты вокруг Кан-Дзиру. Да кому вообще понравится ощущение отдаления того, кто должен быть рядом?
Лад устроился на краю крыши, дожидаясь Райма, и смахнул пылинки с места рядом с собой — для большего его удобства. Райм усмехнулся: его таким ухаживанием не пронять. Он уже собирался это и сказать, когда Лад вдруг заявил:
— Хотел бы я тебя ненавидеть.
— Это с чего вдруг? — опешил Райм, отчего присесть рядом с Ладом получилось у него не очень изящно.
— Чтобы было проще всё решить. Отненавидел — и лишь потом полюбил, а не как сейчас. Когда люблю и злюсь на тебя.

Лад посмотрел на Райма, и паук еле сдержался, чтобы не впиться от нахлынувшей на него красоты педипальпами в глаза юноши. Они были чернее самой ночи и с большим числом звёзд, чем космос. И в них горела любовь — так для себя определил Райм и обвил юношу лапами, стараясь замотать его в кокон.
— Да, Райм, — Лад сбросил с себя паутину. — С тобой невозможно разговаривать.

Юноша метнулся с крыши драконом и тут же попал в моментально натянутую Раймом его серебряную паутину. Лад прекрасно знал, что не имеет смысла её рвать — оцарапаешься и приклеишься, причинишь боль, как дурак, сам себе, но не вырвешься. Поэтому он метнулся чёрным драконом обратно, наваливаясь огромным тяжёлым телом на мужчину, который лишь рассмеялся, заматывая воина в паутину сильнее и скручивая огромное тело в тугой узел.

Если бы дракой они могли решить все свои проблемы, то проблем у них давно никаких не было бы. Если бы победитель решал, что чувствовать побеждённому и как жить, то Лад давно бы не дышал без Райма. Хотя нельзя сказать, что последнее и так не происходило.

Белое и черное

Лад вышел на пляж, меняясь из чёрного дракона в обнажённого юношу. Кин приподнялся, опираясь на валяющегося на песке Райма, заметив лишь остатки от лёгкого движения головой Лада, когда тот избавлялся от капель на лице.
— Протяни ладони, — тепло улыбнулся юноша Кин, и прекрасное создание тут же протянуло ладони к Ладу.
Переливающиеся под солнцем крупные жемчужины перекатились из рук Лада в жадные ладони совершенно довольного полученным подарком Кин.
— А что мне? — спросил Райм, наблюдая за двойной красотой, украшавшей его жизнь.
— Моя любовь, — усмехнулся Лад.
— Богатым будешь, — хихикнул Кин, перебирая жемчуг и тут же нанизывая его на паутину Райма.
Райм улыбнулся, подумывая притянуть к себе обе красоты — пусть только одна чуть обсохнет, — когда неожиданно раздалось:
— А привет, Лад, изменщик и предатель.
Лад тут же поставил ногу на грудь попытавшегося развернуться в сторону голоса Райма.
— Не лезь. Это моё дело, — произнёс он, рассматривая тех, кто приближался к ним, ещё не зная, что Лад на пляже не один. Ни Кина, ни Райма не было видно из-за камней, за которыми они и расположились, чтобы никто не мешал им праздно проводить пару часов без работы.
— Ты его бить будешь? — поинтересовался Кин, отрываясь от любования полученным ожерельем и хитро посмотрев на Лада.
— Ты бы этого хотел? — улыбнулся жадному сокровищу Лад.
— Дааа, — протянул Кин, вспоминая Лада на боевых тренировках; в последний раз это было ещё при Канах — слишком давно.
— Тогда буду, — вручил ещё одним подарком Кин своё согласие Лад.
— Но вот я бы не хотел, — протянул Райм, поглаживая лодыжку юноши и думая о том, посчитать это непослушанием или без причины распороть старый шрам, так романтично сохраняемый Ладом, а может, сделать новый. Два новых… Восемь. Восемь — прекрасное число.
— Значит, ты этого не увидишь и не узнаешь, — предложил выход Лад, следя за приближающейся к ним компанией. Все знакомые лица. Они его не особо любили и при Канах, так что сейчас просто ничего не поменялось — возможно, только причин прибавилось. Хотя некоторым на подобное поведение причин, оправдывающих их поведение, и не надо.
— А чего ты не отве… аааа, здравствуйте, Райм.

Идем

— Хммм… — Райм поцеловал лодыжку Лада и отпустил его. — Ну, привет.
Парень слегка смутился, но бежать прочь, подталкивая приятелей в спину, было уже поздно — можно было только придумать что-то, объясняющее его слова, направленные на Лада. И вот всё не ладно было с этим Ладом. Он умудрялся нравиться всем подряд, никогда нельзя было просто его унизить и пристукнуть — всегда был кто-то за его спиной. Ужасно раздражающее обстоятельство.
— Ну что, идём? — Лад отступил на более свободное пространство, прежде обратившись к Райму: — Отвернись.
— А знание об этом ты из меня кулаками выбьешь? — фыркнул Райм, удобнее усаживаясь и обнимая устроившегося на нём, как в кресле, Кин.

Но Лад уже снова повернулся к боевому крылу, который усиленно донимал его ещё с момента учёбы. Насколько помнил Лад, тогда это объяснялось отсутствием у самого Лада крыльев. Это был довольно интересный феномен, но у оборотней с другой стороны Кан-Дзиру почти никогда не отрастали крылья. А Лад был как раз оборотнем — драконом, причём драконом он был тоже без крыльев, хоть прекрасно поднимался в воздух как в облике дракона, так и в облике юноши, не нуждаясь в крыльях, что давало ему огромное преимущество перед крылатыми товарищами.
— Разберёмся, подерёмся, глядишь — и подружимся, — предложил и предположил одновременно Лад.
Парень прищурился, спускаясь с камней к Ладу.
— Ты, главное, их силой не пользуйся, — кивнул он в сторону тех, кто являлся властью на Кан-Дзиру.
— Надо же, какой я в твоих глазах подлец, — усмехнулся Лад, становясь в стойку перед боем и не закрываясь дымкой брони.
— Можно подумать… — дёрнул плечами парень, откидывая ракушку с выбранного для себя места.
— Это должна быть моя фраза — можно подумать, с тех пор как я покинул Кан-Дзиру, ты только и делал, что тренировался, и всё не повторится, как встарь.
— Даже не надейся.

Лад и не надеялся — он был уверен, что всё повторится. Даже не так — всё пройдёт ещё быстрее, чем обычно. Наверное, стоило предупредить противника, что это для него прошло несколько месяцев и революция была всего одна, а Ладу пришлось преодолевать время, чтобы его и принца не нашли, и для него прошло несколько лет, и ему пришлось вступать как в бои, так и в подлые драки, и это были не красивые тренировки, и тело его — не иллюзия, каким ты себя видишь, а действительно натренированная за время энергия.

Боевое крыло накинул на себя броню и скривил губы, глядя на неприкрытого Лада.
— Пафос ещё никого до добра не довёл.
— Согласен.
— Они считают, что бой — это когда языками чешут? — приподнял брови Райм.
— Ну, у них так принято. Ты просто забыл: прежде надо подавить соперника морально. А ещё Лад просто ждёт, когда на него нападут… Он не напааааа… а надо же, переучился! — восхитился Кин, когда первым в бой вступил Лад и сделал это неожиданно, но очень красиво — наверное, специально для своих зрителей.
— Да ты пользуешься своей силой! — взревел через время соперник Лада, отлетая от него прочь.
— Конечно, она же моя, — пожал плечами Лад, не чувствуя за собой никакой вины.
— Ты же дракон!
— Да, — согласился, даже слегка удивляясь, Лад. — И ты об этом знал, когда соглашался на всё это, — сказал он, сбивая и придавливая парня к песку.
— Красиво было, правда? — потянулся от удовольствия Кин, и жемчужины на его ожерелье засияли, как аплодисменты.
— Как-то быстро, — неудовлетворился Райм увиденным. — Идите, помогите своему, что ли, а то из него сейчас котлетка на обед зверю будет. Разрешаю вам пользоваться оружием, — бросил мужчина дружкам зачинщика этого нелепого боя.

Кин вскинулся, повернувшись к Райму.
«Ты чего это делаешь?»
«Проверяю их на дрянность, — любуясь тем, как уворачивается от оружия Лад, ответил Райм. — Ну и разве это не романтично, когда герой ранен?»
«Какая изощрённая у тебя романтика», — хмыкнул Кин, наблюдая за Ладом, которого не коснулось ещё ни одно лезвие. А ведь свои кинжалы достали все из группы задиристого парня — и он сам в том числе. И все были в броне, а Лад оставался неприкрытым, и от этого смотреть на него было ещё приятнее.

А потом снова всё закончилось быстро и хладнокровно. Лад стоял над противниками с их кинжалами в руках — как с букетом. Эта сцена продлилась недолго: Лад протянул свободную руку к главному сопернику, чтобы помочь подняться. Парень отмахнулся.
— Не настолько я побит, чтобы самому не встать.
Лад вздохнул, скрывая короткий смех.
— Знаешь, я нагулялся, можем вернуться в замок, — обратился он к Райму.
— Ну наконец-то, — порадовался мужчина. — Хотя эта прогулка мне понравилась больше всего. За оружием зайдёте в замок сами. — бросил он поднимающимся боевым крыльям. — Там и разберём ваше поведение. Да, Кин?
— Да! — протанцевал между камней юноша, смеясь. — Лад, а вот Краст умеет делать ледяную броню, ты такое умеешь?
— Нет, ледяную не умею, а из чешуи дракона — могу.
Тут же продемонстрировал своё умение Лад, и Кин любовно погладил переливающиеся ночным светом чешуйки. Лад улыбнулся.
— Ладно, возьми одну, ненасытное сокровище.
— Две.
— Не балуй его, — вмешался Райм, наблюдая, как Кин выдёргивает чешую дракона из брони, которая на самом деле являлась телом дракона.
— Разве можно этим баловать, если и так всё моё принадлежит ему?
— Это почему же не мне? — изумился Райм на ответ Лада.
— Потому что всё твоё принадлежит мне, — пожал плечами Лад, а Кин довольно рассмеялся от его слов.
— Не могу понять, почему на коварного Кин ты не злишься, а на меня, миленького, ты злишься?
— Как же я могу злиться на того, кто совершал коварства, не устояв против твоей милоты?

Среди чёрных песков пляжа раздался искренний смех совершенного существа.

Внутри спирали

— Здесь только ты?
— Да. Это ведь касается только нас с тобой. Остальные просто шли за тобой, потому что ты им больше нравишься, и к твоим отношениям со мной они никакого отношения… чёртова тавтология, — поморщился Лад, — не имеют.
Парень хмыкнул, ещё раз внимательно осмотрев тронный зал. Но он всё так же оставался пустым.
— Ну, нас, скорее всего, подслушивают, да?
Лад присмотрелся к тому, с кем хотел поговорить с глазу на глаз, считая это правильным в их ситуации.
— Если ты говоришь о том, слышит ли нас Катана, то, конечно, Катана слышит всё. Наблюдает ли он за нами сейчас — нет, не наблюдает. Для меня наша ситуация не требует наблюдателей. Но если ты считаешь, что он нужен, я могу попросить его прийти к нам, — предложил Лад.
— Не надо, — парень вальяжно устроился в кресле у стола Катана. — Я и так понимаю, что правда всегда будет на твоей стороне.

Лад не спускал глаз с парня, и ему было интересно, понимает ли он, что только что дважды назвал Катана несправедливым. То есть он пошёл за Катана, не веря ему? Или Лад как-то исказил его восприятие действительности?
— Это твоё, — Лад положил на край стола кинжал, который забрал на пляже. — Извини, я не помню твоего имени.
Парень, только что выглядевший как победитель, который позволяет над собой несправедливость со своего щедрого плеча, весь напружинился, вскидывая на Лада покрасневшее от гнева лицо.
— Правда, я не думаю, что именно это послужило твоим недовольством мной. Возможно, я тебя где-то нечаянно обидел, даже не заметив этого. Наверное, это ещё более обидно — что я даже не знаю, сделал ли я это… — у Лада всё ещё не прошло его философское настроение, которое началось у него с тех пор, как он узнал о том, как его использовали, и что пальцем в него ткнул Райм — просто ткнул, без особого выбора, лишив его возможности бороться за справедливость, как боролись те, кто остался на Кан-Дзиру. И он никогда не вернулся бы в свой родной дом, унося и пряча в себе принца, пока принц не стал бы сильнее, мудрее и взрослее. Но принц не был тем мальчиком, который ко всему этому стремился. И одновременно Райм сделал его героем — тем, кто смог забрать сердце Кан-Дзиру, дававшее силу Канам, и освободил место для сердца Катана, которое забилось для Кан-Дзиру и всех его жителей. Ситуация эта была для Лада болезненной. Его героизм не был в реальности героизмом. Это была глупость. Но эта глупость была решающей и важной. Всё было вывернуто наизнанку, перевёрнуто и закручено. Это всё нужно было принять со всей диалектической составляющей. И Лад надеялся, что именно всё он и принял.
— Да ты охренел! — вскочил с кресла парень, уже готовый броситься на Лада.
Но Лад сжал его плечо — не причиняя боли, но на месте удерживая.
— Давай я попрошу за это прощение, только ты мне объясни, что я тебе сделал, что твоя жизнь из-за этого счастливой стать не может.
— Да… да какого!.. Да что ты вообще о себе мнишь?!
***

— Мне кажется, ты плохо влияешь на нашего мальчика, — подглядывая за происходящим в тронном зале, прокомментировал Кин. — Он так никогда не помирится с этим… А правда, как его зовут?
Райм пожал плечами.
— Понятия не имею. Я его даже не помню. Наверное, Катана знает, пошурши у него в памяти.
— У Катана, я сейчас шуршать не могу, он воспитанием занят, — вздохнул Кин печально.

Фрактал надежды

Лад принял Катана — всего. Сразу. Всем собой, со всем своим и его прошлым, со всем своим и его будущим, с благородной покорностью вассала, но не прогибаясь, а становясь в его войско. И не было сомнений, что на Лада можно положиться, что до последнего вздоха он будет за Катана. Это не безумие фанатизма — это продолжение мысли и жизни. Когда Лад шёл служить Фениксу, он думал встретить там именно Катана. И вот теперь, в своём служении, он был полным, законченным: наконец-то всё, что он ждал внутри себя, сбылось и завершило именно его.

Но Райм не чувствовал себя хоть на кроху обделённым. Лад был полностью его — от кончика своего нежного носа до растворяющегося во времени чёрного хвоста, от первой мысли и до последней. Иначе и быть не могло. Ни Райм, ни Лад не допустили бы этого. Лад никогда не шёл на разделение — только на объединение. И их закольцованный разговор не был разладом в их отношениях: он был тем, что нужно было разрушить, но при этом не мешал Ладу всегда быть рядом и всегда — за Райма. А ещё — Райму ловить на себе взгляд чёрных глаз, полных не космоса, как считали многие, а красоты, которую Лад лил на Райма. Только в этом был безумен Лад. И Райм порой смотрел на Лада в ответ так, что казалось, будто он сам к себе ревнует взгляд дракона и желает вырвать из Лада то огромное чувство, что скрыто в нём, и рассмотреть его всё, наслаждаясь каждой частичкой, где отражается сам Райм, — как будто на него смотрят миллионы его Ладов.
Мужчина сжал шею дракона.
— Что опять случилось? Вот же я, никуда не ухожу. Надо как-то попросить с тобой Феникса посидеть, а то ты нервничаешь часто, — вздохнул Лад.
— А ты куда денешься?
— Никуда, посижу рядом, но хоть не пришпиленный.
— И почему ты у меня вечно недоволен?

Калейдоскоп надежды
Альтернативное название от Светланы Волковой

колесо минувшего

Удар был сильный. Лисса даже не могла предположить, что так можно бить. Точнее не так, что так можно бить её.

От удара она не только упала, но её просто отбросило от мужчины так, что ему пришлось сделать несколько шагов, чтобы подойти к ней и ударить снова и снова, но уже так, чтобы её никуда не отбрасывало, а лишь несколько раз ударило головой об пол.

Это было больно.

Да, конечно, мужчины её били. Она научилась принимать такое проявление их желания и даже получать от этого удовольствие. Но тут удовлетворяли вовсе не сексуальное желание обладания, тут её ненавидели, унижали, истребляли.

— Я ведь просил не дёргать меня, — мужчина ухватил её за толстые золотые косы, вздёргивая так, что Лиссе показалось, что голова сейчас оторвётся, и швыряя на её облачно-пушистое ложе, она всё равно что лёгкая кукла была в его руках. — Просил не трогать меня, я занят, но тебе ведь приспичило… ноги раздвигай и крылья схлопни!

Лисса растерялась от такой неприкрытой злости, даже ненависти к ней. Осиан в последние несколько дней был раздражителен, и она всячески старалась ему угодить, но, похоже, это раздражало его ещё больше, и её вопрос, может ли она его сегодня увидеть, переданный через одного из его Крыльев, привёл неожиданно вот к такому исходу, когда он прижал её каким-то непонятным образом к кровати, неделикатничая, а на всё той же злости ввёл в неё руку, сжатую в кулак, грубо и насильно разрывая её энергетические узелки, из которых было сплетено её тело, и не обращая внимания на её придушенный крик и трепыхание под ним в попытке высвободиться.

— Довольна? Надеюсь, что довольна. Когда освобожусь, то сам зайду… удовлетворить твои потребности, — презрения в последних словах было больше самого голоса говорящего.

Лисса с каким-то равнодушием отметила, что боль от непонимания — что она сделала, как это исправить, как вернуть довольного Осиана, а не этого злого, жестокого, смотрящего на неё так, что она как стекло становится, покрытое морозным узором, — больше, страшнее, больнее, чем от грубого насилия, перемолотившего её тело. Ей бы хотелось остаться в комнате, никуда не выходить, попытаться понять, что ей нужно исправить, она ведь готова исправлять, но отец устроил приём, и ей там нужно было быть, «оплачивать свою никчёмность, раз не смогла стать королевой».

Совсем недавно всеми любимая, она в один миг стала ненавидима этими людьми. И только на одну ненависть ей было не наплевать. Лисса уже и забыла об этом и о тех месяцах перед тем, как Осиан накинулся на неё с кинжалом феникса, когда при каждой встрече он её бил и всё никак не мог удовлетворить свою злость, а она не могла отпустить его к другой. Сейчас хорошее время вспомнить про это и избежать боли. Не совершить ошибки. Просто не знать, отступить и забыть. Тогда она заглянула за угол и увидела Осиана с другой, которой он нежно поглаживал пальцы и смотрел так заботливо и нежно, что видно было, как вокруг неё создаётся его защитный полог. И стало больно-больно, и понятно, почему он стал таким занятым. А теперь ей ведь не пятнадцать лет, когда влюблённость бьёт по мозгам, теперь нет необходимости что-то видеть, чтобы дошло, что надо уйти именно сейчас, пока не стало больно-больно.

И Лисса отступала так осторожно и быстро, как только это было возможно, чтобы те, кто был за полками, её не услышал и даже не почувствовал. Она смогла сюда добежать так, что её не услышали, и уйти она сможет точно так же тихо и незаметно. Окно вот рядом, надо до него добраться — и никакой боли.

Улыбка, которую женщина никак не могла погасить, стремясь к месту встречи, прекрасно понимая, как это всё глупо выглядит, сошла с губ ровно в тот момент, когда она услышала за полками голоса. Мужчины, к которому она бежала, и существа более нежного, соблазняющего, и, судя по ответам, мужчина легко соблазнялся. Как мало надо, чтобы усмирить то, что не усмирялось.

Лисса легко выпорхнула в окно, взмах крыльев, превращаясь в лёгкий ветерок и теряясь среди студентов академии. Ей захотелось рассмеяться от того, что, похоже, история в её жизни какая-то зацикленная, а она какая-то сильно расслабленная в свои годы, тут всё под дурманом, и она вот тоже оказалась под этим дурманом, ужасно. Ужасно, что он вернул её в момент, когда она придумывала больше, чем было на самом деле. Она уже себя от этого отучила, и вот — начинай сначала. Ну с чего она взяла, что это будет свиданием? Ну да, они с ним сегодня утром отлично повеселились, но и всё. ВСЁ! Веселье — это не обещание ничего большего, и да, он согласился на встречу, как она бы согласилась на встречу с кем-то, кто может натворить дел, и его надо как-то под рукой держать, чтобы в нужный момент хлёстко по его шаловливым ручкам ударить. Тысяча лет женщине или нет — всё равно в какой-то момент она становится дура-дурой без опыта и без мозга.

А ведь утро так хорошо начиналось.

Лисса заметила его сидящим на полу с какими-то свечками, камешками, травками.

— Ты что, чинишь плитку старыми молитвами?

Она выпустила дымок и позволила ему скрутиться в птицу, палочку она уже не выпускала из пальцев, хоть так отгоняя от себя морок, придавливающий столицу. Взгляд её рыжих глаз был прикован к мужчине, присевшему около разбитой напольной плитки, трещина некрасиво разделяла голубой тонкий рисунок.

— А ты знаешь способ лучше? — мужчина взглянул, улыбнувшись, на Лиссу.

— Да, — весело усмехнулась женщина, — воспользоваться новыми молитвами.

Она бросила взгляд на трещину и снова сплелась взглядом с мужчиной. А он лишь покачал головой на это, но когда вернулся к плитке, трещины уже не было, плита была точно такой, как до момента встречи с тяжёлым вазоном, который не удержал один из студентов. Мужчина хмыкнул, поднимаясь.

— Пойдём со мной, — позвал он Лиссу, не сомневаясь, что из любопытства она не ослушается.

Лисса ещё раз затянулась дымком, она без него уже не дышала, и действительно пошла за мужчиной.

— Вот тут трещина, — он указал на книжную полку.

— Отлично. Здесь тебе нужен плотник.

— А ты не можешь это исправить?

Лисса посмотрела на книжную полку, потом снова на молодого солнечно-яркого, медово-манящего мужчину и, глубоко затянувшись, даже как-то разочарованно вздохнула, выдыхая дымок и отворачиваясь.

— А я не плотник.

— Лисса! — позвал он, смеясь, и покачал головой, уже настраиваясь на то, что всё придётся делать самому, но тут его взгляд упал на полку — она была целой. Его глаза алчуще вспыхнули, он ухватил за руку недалеко ещё отошедшую принцессу Запада и быстро повёл туда, где ему ещё нужно было поправить разбитое. Лисса только охнула и забрала палочку из одной руки, которой она больше не владела, потому что ей завладел мужчина, в другую, свободную и позволяющую ей кутать голову в дыму.

— Вот! — остановился мужчина и подхватил женщину, которая не успела остановиться и чуть не врезалась в него.

Мужчина указал на статую, у которой был отколот кончик носа.

— Прекрасное произведение искусства, — произнесла через некоторое время Лисса, стараясь не рассмеяться, и посмотрела смеющимся рыжим взглядом на мужчину.

— Лисса, — укорил он её, но и в его взгляде плясало золото смеха. — Ты же можешь это исправить.

— Нет. И я вовсе не вредничаю. Я не знаю, какая тут была у создателей идея. Одинаковые носы, — Лисса повела палочкой в сторону соседней статуи, — или, может, у каждой индивидуальный, — Лисса указала на статуи на другой стороне зала, где ещё они стояли парами, отличные от тех, перед которыми остановились они, — а может, что ещё страшнее, это не просто статуи, а модели конкретных кандзировцев, знаменитых и важных, потому что они чем-то обогатили Кан-Дзиру, а мы сейчас поправим нос — и будет беда.

Вздохнула Лисса и попыталась уйти. Мужчина удержал её и развернул обратно к безносой статуе.

— Я возьму этот грех… на себя, — раздельно закончил он, разглядывая уже готовый нос, очень хорошо смотревшийся на крылатой каменной девушке, сидевшей с огромной книгой и о чём-то задумавшейся. — Лисса, чем ты сегодня занята?

— Очень важными делами.

— Мммм, — многозначительно и понимающе протянул мужчина, — твоё важное дело сегодня не придёт в библиотеку, оно очень занято в своём замке. Поэтому мы с тобой сейчас будем веселиться. У меня целый список этого веселья, на весь день хватит. Ты должна ценить меня. Я избавил тебя от дел.

Усмехнулся мужчина, достав сферу, содержащую все неполадки в Университете, на какие пожаловались все, кто его посещал или в нём работал и учился.

— Прибавив своих? — вздёрнула брови Лисса, оценивая наполненность сферы, вдыхая дым уже от того, что она представила, сколько времени займёт бегать по университету за каждой трещиной, и тут же, как делала это на Западе, отправила волну своего желания по зданию, восстанавливая в нём всё, о чём и знать не будет.

— Лисса, ты ведь не формалистка… — мужчина бросил взгляд на женщину и заметил, как она скрыла красивую хитрую улыбку в очередном облачке дыма, превратившегося в очередную птичку. — Что-то натворила?

Женщина отрицательно покачала головой.

— И почему я тебе не верю?

— Потому что ты полон предрассудков и наслушался сплетен, — покачала осуждающе головой женщина. — Ладно, пошли смотреть твои сколы и трещины. С таким списком начинать надо год назад хотя бы.

Лисса и мужчина одновременно посмотрели на заполненную сферу, прикидывая, не малый ли срок обозначила Лисса для него. А после женщина наблюдала, как в очередном месте мужчина ищет то, что должно было быть разбито, отколото, отломано, но ничего не находилось. Он бросал на неё подозрительные взгляды, а она вскидывала на него ожидающий рыжий, чтобы им наконец-то вместе посмотреть на трещины, а ей сказать, что мастер в их починке.

— Знаешь, если ты хотел провести время со мной, мог бы так и сказать, а не таскать меня по всему Университету. Я бы тебе не смогла отказать, — успела вставить своё веское слово Лисса, когда в очередной раз мужчина недоверчиво-весело посмотрел на неё и собирался сказать что-то остроумное, стремящееся её разоблачить. — И время мы провели с большей пользой. Ну, хотя бы я.

Мужчина рассмеялся. Он, конечно, слышал от стариков о том, что Лисса сильная волшебница, но сомнительно всё это звучало о женщине, тратящей время в развлечениях и не успевающей укрыться от кинжала, который направлен ей в грудь. Но сейчас он готов был в это поверить, но надо будет спросить у Райма, правда ли то, что о ней говорят, или он всё придумал, приняв за силу ловкость.

У них ещё была весёлая словесная перепалка, где не обошлось без двусмысленностей и наконец-то договора о встрече. Вот этой встрече…

***

Он не беспокоился о Лиссе, он беспокоился о том, что она могла натворить, поэтому после того, как она не появилась на назначенной ей же встрече, он пришёл её проверить в её резиденции.

Она сидела у низкого столика, подперев голову рукой и пытаясь играть в камни. При этом она не была окутана дымком от палочки, но ей и не надо было, она, похоже, была пьяной. Он чуть не рассмеялся от этой идиллической картины: он переживал, что она что-то натворила, а она просто напилась, для храбрости, что ли?..

— Лисса, — мягко позвал он её. Если Лисса под дымком ему была известна, то Лиссу под вином он ещё не знал, и было непонятно, опасаться такой Лиссы или нет, ведь большинство каких-то сумасшедших поступков принцесса Запада, опять же исходя из рассказов о ней, творила именно во время вечеринок, там, скорее всего, вино лилось рекой.

— О, — пролила золото соблазна одним звуком Лисса, и ему понравился этот звук, он был естественней, ещё мягче, чем она говорила всегда, как будто специально делая звук выше, чтобы он больше соответствовал юному образу, а сейчас он прозвучал так плавно, что его захотелось поймать на ладонь и перекатить в пальцах. — Я немножечко расстроилась и поэтому позволила себе кутить.

Кажется, она хотела улыбнуться в извинении, потому что рукой она обвела выстроившиеся у столика бутылки просто невероятных форм, одна была даже в виде феникса, но получилась просто улыбка, такая же простая и естественная, как капнувший до этого звук.

Весь её вид и объяснение на вопрос, который он даже не задал, вызывали у него улыбку. Он не умилялся, он поражался — ну как так можно: сильная, коварная и пьяная. Если все, кто против власти Катана, будут такими, то не возникнет много проблем расправиться с таким злым злом. Жаль, что они не всегда были такими, когда действительно можно было их легко спихнуть с мест, где они засели и творили осознаваемое ими зло — и пьяными, и трезвыми.

Он присел за столик напротив женщины, и перед ним тут же возник бокал с вином. Он хотел восхититься, что ей для магии не нужны пасы руками, заклинания, даже трезвый ум, но была лёгкая досада, что это умение заключено в одном человеке и он им не делится. Хотя Лисса пыталась, только против этих знаний восстали не только Орден Феникса со всеми своими священнослужителями, но и сами люди: они верили тому, что говорили проводники воли Феникса, а вовсе не принцесса, перебившая всю свою семью. Эту войну Лисса проиграла: Феникс был для всех жителей фигурой легендарной, мерилом жизни, а перевранное его учение стало их кровью. Лисса не была фигурой, за которой люди идут, и сражаться ей приходилось не только с теми, кто был за стенами дворца, но и с теми, кто был во дворце, и сил на всё не хватило, и она отступила, и больше к этому не возвращалась, но всеми силами изживала храмы ордена из Запада, и у неё это почти получилось, остался всего один рассадник зла на её земле. От него она не избавлялась, его она контролировала, поэтому его роль в стране сводилась лишь к устройству праздников по священному календарю, а всё остальное время было в распоряжении Лиссы, и её праздники были ровно тогда, когда их хотел народ, когда он сам себе их устраивал, и никаких поборов в эти дни не было, а были даже подарки, за это она и была любимой принцессой. Только Лисса давно забыла, зачем ей всё это было надо.

— И что же тебя расстроило?

— О, не бери в голову, это такая ерунда.

Мужчина посмотрел на количество бутылок, которые тут же исчезли, стоило Лиссе проследить за его взглядом, правда, не все разом, видимо, выпитое на магию всё же влияло.

— И эта ерунда помешала тебе предупредить меня, что ты не придёшь?

— О. Это была моя ошибка, — весь вид Лиссы стал воплощением расстройства. — Я была неправа. Извини меня. Сейчас, потерпи немножко, всего три затяжки.

Мужчина вздёрнул бровь, когда увидел, как Лисса создала успокоительную палочку.

— Я знаю, тебе это не нравится.

Мужчина отрицательно покачал головой.

— Делай то, что тебе нра…

Лисса не дала ему закончить фразы, погрозив пальцем.

— Я просто пытаюсь протрезветь.

Мужчина невольно тепло рассмеялся от такой нелепости.

— Сейчас я успокоюсь. Перестану разочаровываться и протрезвею.

Она действительно сделала только три затяжки, развеяв палочку, но эффекта он не заметил, может быть, чуть менее безумно стали сиять её глаза, но сиять они при этом не перестали.

— Если ты выпьешь вино, то мы с тобой будем в одной кондиции.

— Там что, элитный самогон? — он не бросил взгляд на бокал, он смотрел на женщину, способную осушить такое количество самогона и быть в состоянии и колдовать ровно то, что ей было необходимо, и разговаривать, и даже играть в камни, выстроив довольно сложную комбинацию. Остаётся только один вопрос: почему всё это в женщине, которая строит козни против Катана? И теперь её надо угомонить и усыпить, потому что если она пьяная пойдёт по Кан-Дзиру, проблем не оберёшься. Эх, ещё и ночью работать. Зло никогда не спит и добру не даёт.

Вернуться
ДОНАТ

Добавить комментарий

just read